Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Позднее Татьяна расскажет ему:

— Представляешь, это всё бабушка придумала! Я бы сама никогда не решилась. Она мне как-то и говорит: «Вот что, девка, собирайся! Я эту Зыряновскую нерешительну породу хорошо знаю…» Мне так стыдно было ехать сюда, так стыдно… А тут вдруг тётя Оля нас так встретила, так встретила, хату открыла…

Остроглазая старушка, которую Лёшка готов был носить на руках и благодарно зацеловать, тоже попыталась было оправдаться:

— Я ить по молодости твово деда, Лёша, упустила, — потом усю жизню к локоткам усё тянулась. Он парнем добрым был, но уж шибко стеснительным, робким, а я, дурёха, озорна больно была да языкаста.

«Царство ей Небесное!»

Через годы Зырянов постоянно вспоминал Татьянину бабушку — Елизавету Петровну, бабу Лизу — самыми тёплыми словами.

Вздохнул глубоко…

Вот была бы она сейчас жива — он уверен, что никогда бы не наступил этот сегодняшний день — скандальный и чужой.

И зачем только?

Уснуть всё никак не удавалось. Лёшка ворочался с боку на бок: кровать противно скрипела.

Не утихли окончательно, видимо, и в хате. Вспыхнули светом ближние окна и явно пытались настойчиво высмотреть его желтушными зрачками в глухой темноте сада.

И ему уже наивно стало казаться, что ничего-то вовсе и не было, а было всё то подсмотрено в скучном и глупом кино по телевизору, и что вот-вот всё оно должно счастливо забыться.

Ах, если б только не маялось, не ныло так сердце!..

Уснуть бы, забыться. Темнота-то какая лисья… А почему лисья? Полночь потому что. Глухая полночь, самое воровское время.

Всё слиплось: день и ночь, воспоминанья и ночные звуки.

В какой-то миг кажущееся безмолвие ночи переродилось: разбежались дымчатые облака, пологом-кисеёй опутавши небо, вновь голубым шаром выкатилась полная луна, высветила таинственным огнём округу. И звуки, самые разные по характеру и тону, наполнили цветущий сад.

И пел-заливался над ним ликующий соловей-соловейко: ах, какие рулады выводит!

Всматриваясь в освещённые кружева яблоневых крон, Лёшка неожиданно бросил:

— Сколько ж ты, певун, коленец вывернешь?

И затаённо вслушался в переливчатую трель, а птаха, будто услыхав его вопрос, старалась на славу; и Лёшка восхищённо отмечал каждое новое коленце соловьиной песни:

— Раз пять, шесть вот… Смотри-ка, уже шесть! А ещё?

И Зырянов наивно поверил вдруг и соловьиному напевному сказу, и пояску вокруг луны, обещавшей тем назавтра день ясный, светлый, и желтушным, ждущим, как казалось, окнам своего родного жилища.

И ни прохлады, ни временного неуюта.

Кажется, провалился, кажется, уснул.

Проснулся. На востоке поднималась свет-заря: вот-вот выплывет из-за горизонта солнечный шар, полыхнёт алым жаром, одарит пробуждающуюся землю своим богатством.

Стлались глянцевые от росы травы, утопали в белёсых зыбких туманах низинки и овражки. Путались среди деревьев полотнища из лёгкой туман-кисеи и в нижней части сада.

Свежая, бодрящая прохлада быстро подняла на ноги. Слегка поёживаясь, Зырянов попрыгал для сугрева на месте и, вытащив из малинника заранее припрятанные удочки, через лаз в заборе по извилистой тропинке выбрался к реке.

На мелководье ночевали гуси. Почуяв приближение человека, птицы встревоженно и бестолково загоготали хором, захлопали влажно отяжелевшими за ночь крыльями.

Осторожно прошёл мимо. Перебрался по осклизлым каменным кладкам на противоположную сторону речки и устроился на крутом бережке, густо заросшем мелким ракитником и тупым мысиком упиравшемся в Усожу.

Клёв случился отличный. Одного за одним он вытягивал из воды серебристых красноглазых себелей. Попадались на крючок и пескари с плотвичками, но реже. А когда высоко в небе поднялось солнце и высушило росные травы, клёв пошёл на убыль.

Лёшка уже шёл по саду, когда услыхал протяжное Краснухино мычанье, и удивился тому, что мычала она во дворе, а не была, как положено, в стаде.

Вошёл во двор. Остановился.

Привязанная к перилам, корова понуро стояла у крыльца, на ступеньках которого лежали туго стянутые толстые узлы и в пёстрых квадратах огромная сумка.

Краснуха, заприметив хозяина, умолкла и раскосыми влажными глазами вопрошающе уставилась на него: у края сознания притаилась отгадка всему тому, что увидел. Однако он ещё не верил до конца ни во что. Просто стало неловко, словно невольно вынужден подглядывать чужое и видеть что-то не совсем позволительное и скрытное. Но уже было стыдно от пугающей мысли, что Татьяна — его Татьяна — тоже причастна ко всему, что происходит во дворе и хате.

Вот она вышла на крыльцо и бросила до кучи ещё одну, распухшую боками, в синих квадратах сумку.

Не взглянув на него, быстро ушла. Тут же выскочила тёща и что-то злорадно выпалила ему в лицо, чего он не понял и даже не услыхал.

Ощущение настоящего, нахлынувшего на него горя было столь велико, что в реальность его просто не верилось.

До слуха донёсся характерный шум. Обернулся. Возле хаты остановилась грязнобокая «газель». Из кабины на него в упор глянула щетинистая рожа. Хмыкнула нагло и смачно сплюнула.

Вскоре подкатила ярко-красная широкая «тойота». Резко остановилась, из машины тут же выскочил мужик в кожаной жилетке. Он гортанно закричал и сунулся осматривать днище автомобиля. Следом за ним выскочил ещё один человек. И также, низко склонившись, стал заглядывать под машину. Хлопнул дверцей и водитель «газели». Все трое галдели, выкрикивали по-своему и суетились.

Зырянов угадал в приехавших чеченцев.

На крыльцо выбежала тёща. Заулыбалась приветственно, но на её приветствие никто не отозвался. Тот, который был в жилетке, оглянулся и с ходу закричал:

— Ты, шайтан, чё не сказал, что тут дорога такой? Глушитель полетел! Новый совсем был. С тебя вычту!

Лёшка догадался, что это и есть хозяин, у которого тёща работала в забегаловке на рынке в Курске, а та криво и подобострастно продолжала улыбаться.

— Грузись! — приказал чеченец.

Тёща подхватила тяжёлый узел и поволокла его к «тойоте», но новый окрик-приказ остановил её:

— Сюда всё давай! — и указал на «газель».

Вещи в микроавтобус она перетаскала споро. Пыхтела, кряхтела, но волокла. Никто из троих помогать ей не спешил.

Не стронулся с места и Лёшка, продолжая держать в одной руке удочку, а в другой — серебристую снизку. Понуро и обречённо замерла у крыльца Краснуха.

Татьяна вынесла из хаты Никитку, упакованного, словно вещь. Жестом хозяин указал, чтобы они садились в его машину.

Зырянов дёрнулся в сторону сына, но всё случилось столь стремительно и внезапно, что он не успел даже поймать Никиткиного взгляда.

Мальчика отвлекли, сунули в салон. Татьяна села рядом, и автомобиль, взревев громоподобно, рванул с места — лишь плотной стеной мелкая колючая пыль следом.

Во дворе остались тёща и двое чужаков.