Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Низко висели над головой крупные звёзды, обещая назавтра день ясный и тёплый. И крупными же звёздами — близкими, голубыми — светились в темноте ночи окна родного дома. Манили, зазывали.

«Спать давно пора, а они всё в «ящик» лупятся…»

Прикурив, Лёшка снова растянулся на скрипучей кровати.

«Ах, Таня, Танечка, Танюша, краше не было в селе…»

Вздохнул.

Сигарета, так и не разгоревшись, быстро потухла. Зажигать по новой не стал.

— Зырянов! Тебе письмо!

Письма ему приходили только от тёти Оли, и Лёшка потянулся за конвертом, белым мотыльком вспорхнувшим в вышине, но Серёга-почтарь отдавать его не спешил.

— Нет-нет! Пляши!

— Да ну тебя! Давай сюда! Это от тётки, — поспешил объясниться.

— Э-э нет! Вот уж это точно не от тётки! Пляши: оп-па, оп-па! — и Серёга ритмично ударил в ладони.

Письмо ошеломило, как снег на голову летним жарким днём. Оно было от Татьяны, и несколько дней кряду Лёшка не знал, как теперь ему быть.

Поначалу он однозначно решил, что отвечать вовсе не будет. К чему? Однако всё сложилось как-то само собой, и он настрочил вдруг ответ — простой и как будто ни о чём. Лишь в конце приписал: «Привет мужу!»

Второе письмо пришло неожиданно скоро.

«Какому мужу? С чего это ты, Зырянов, решил? Не было никогда и нет!» — явный протест и возмущение высказались ею в самом начале прямо и открыто, а в остальном — все слова были осторожны и вроде как даже случайны.

Татьяна и в последующих своих письмах, частых и пространных, не писала ничего лишнего. Ни чувств, ни эмоций. Этакое обязательное послание-отчёт сестры брату, которого она искренне поддерживала и которому непременно дописывала в конце, чтобы берёг себя.

А жизнь преобразилась. Ярче начало светить солнце. Солдат вдруг стал более осторожен и внимателен.

От письма к письму Лёшка срывался и писал ей длинные благодарные ответы, в которых пытался передать всё то старое, что когда-то мечталось сказать, и всё то новое, что скопилось за эти годы. Эти искренние и откровенные письма писались им постоянно лишь мысленно, а в конверт он вкладывал очередную писульку-записку брата сестре, что всё у него нормально, что всё у него путём.

Поздней осенью, на переломе к зиме, Зырянов демобилизовался, но ехать домой не спешил. Вначале он решил, что останется по контракту, к чему, впрочем, давно был готов. Однако в душе внезапно угнездилась незнакомым ранее чувством зыбкая неуверенность. И он растерялся. Тогда появилась другая мысль — уехать куда подальше, где его никто не знает. Куда именно — он, разумеется, и ведать не ведал.

Лёшка маялся в нерешительности и неопределённости своего будущего, а по ночам настойчиво стал сниться оставленный, брошенный им сад. Решилось же всё очень просто.

Последнее Татьянино письмо он сутки таскал в кармане, не читая. Это было совсем не похоже на него. Обычно все её письма прочитывались им всегда сразу и залпом, а это прочёл только на следующий день.

Когда же он прочитал рифмованные строчки, то смысл их уяснил не сразу, столь неожиданные были они:

А снег дымом, дымом —

Белою стеной.

Снова мой хороший

В стороне чужой.

Сторона чужая —

Горная страна.

Солнышко там светит,

Но не для меня.

Милый мой, хороший,

Береги себя.

Лучиком закатным

Дотронусь до тебя…

И тогда Лёшка решил, что поедет домой. Распечатает свою хату, а потом уже будет всё остальное…

Распушились белой бахромой деревья вдоль трассы. Солнце, растворившись в морозной дымке, медленно плыло над полями, забелёнными снегами. И легко-легко катил автобус по плотно укатанной зимней дороге.

Зырянов сидел у окна и с детским нетерпением ждал, что вот-вот минёт последний поворот, а в низине появится родная деревня.

И вот поворот стремительно остался позади. С пологой горки рейсовый автобус скатился вниз и притормозил около обочины, утрамбованной ожиданием.

Широко распахнулась дверь.

— Выходишь? — спросил солдата незнакомый мужик.

— Выхожу, — Лёшка спрыгнул с подножки, но в самый последний миг, когда дверь должна была захлопнуться, впрыгнул в салон.

— Забыл чё? — водитель не спешил трогаться с места.

— Поспешил малёк, мне в Заречье.

Тёти Оли дома не оказалось, и он присел в ожидании на скамейку возле хаты.

— Никак приехал! Уж и заждались табя, соколик, уж и заждались, — Лёшка оглянулся на голос. На него остроглазо смотрела маленькая старушечка. — А чё и сидишь? Беги давай до своейной хаты. Тама табя ждут-пождут.

Лёшка поднялся, чтобы уйти.

— Меня-то, чё ли, не признал? — старушка поинтересовалась весёлым голосом.

— Не-а… — согласился.

— А нехай! — в голосе всё те же задорные нотки. — Беги-беги, лугом беги… Тропиночка хорошая набита. Быстренько, небось, добегишь, соколик наш.

Заснеженный луг по широкой плотной тропе Лёшка пересёк скоро. Перемахнул по льду речку. И быстро вышел на знакомую деревенскую улицу.

Хату свою он увидел сразу. С не заколоченными крест-накрест окнами. С распахнутой настежь дверью. В морозную синюю высь прямым столбиком тянулся над хатой дымок. Самый настоящий живой дымок…

Защемило сердце; он ускорил шаг, на ходу подбирая искренние слова благодарности и любви, которые непременно должен сказать крёстной матери. Вдруг словно что-то случилось со зрением: перед глазами всё поплыло, обрушилось зыбким блуждающим наваждением — на крыльцо выскочила молодая красивая женщина.

— Лёша-а! Лёшенька-а! — Татьяна заливисто смеялась и бежала навстречу.

Зырянов отчётливо помнил тот безумно счастливый день. Помнил и то, как Татьяна, наивно и искренне, как дитя, радовалась тому, что сумела приготовить для него столь неожиданный сюрприз: оживить его дом!

Она смеялась над собой, рассказывая ему до мельчайших подробностей, что вот уже две недели печёт пироги.

— Всю округу досыта накормила!

И каждый день, каждый час, каждую минуту ждала.

Помнил он и тот первый, до одури опьянивший аромат её тела: хлебный, парной, непривычный ему вовсе и удивительный.

Утром, только-только забрезжил поздний зимний рассвет, она вдруг расплакалась. От тех безудержных, внезапных слёз Лёшка растерялся:

— Ты чего? Что-то случилось, да?

Он осторожно гладил её по пышным волосам, а Татьяна уткнулась ему в плечо и сбивчивой скороговоркой зашептала:

— Я — плохая, ужасно плохая. Прости меня, прости, Лёшенька… Это ж я должна была быть такой…

— Какой? — он искренне недоумевал.

— А вот такой чистой… Понимаешь? Я должна быть, а не ты!

Только мог ли он в чём-то упрекнуть её? У него и в мыслях ничего подобного не