Немного чумы - Роман Львович Шмараков

– Всю жизнь, – сказал сам себе водонос, – изображал я водоноса, не пропуская ни дня, и мне доставались лишь попреки, гроши да ломота в спине; всего один день, с утренней зари до вечерней, я изображал Ис – а ведь это славный и древний город, не имеющий себе соперников, если не считать нашего города, и там много всякого богатства, и высоких домов, и благоуханных садов, и храмов, убранных золотом, – так вот, из-за этого дня на меня свалилось столько тревог, сколько не знал мой бедный жребий. Уж лучше я снова буду изображать водоноса, потому что от славы и богатства мне досталась худшая сторона, то есть вечные заботы и волнения, а свою спину я хотя бы знаю чем смазывать.

– И всё же это ничего не доказывает, – сказал упрямый философ, вышагивая по своей улице.

– Как пышный хор звезд сникает и теряется при торжественном выезде дневного светила, – сказал визирь, – так дела и помышления смертных бледнеют, когда сами благие боги решают снизойти к нашим затруднениям. В самом деле, если бы мы…

– Ты опять гладишь бороду, – сказал царь.

XII

Старый воин примирился с женою, и они жили счастливо. Водонос с радостью вернулся к кувшину и беготне по улицам. Вдове заплатили за сливы, съеденные лошадьми, и она испекла пирог для сына. Кареб был прощен и вновь допущен в царские чертоги. Опытный царедворец вскоре вернул себе милости монарха, однако некоторое время еще боялся ими наслаждаться. Его имя было усвоено теологической системой халдеев, где оно означало цепь случайных причин, вызывающих одна другую и против ожидания приводящих к справедливому результа-ту. Некоторые, впрочем, утверждают, что для этого понятия халдеи использовали слово, в переводе означающее «пирог с дамасскими сливами». Возможно, правы и те и другие.

Сообщают, что впоследствии вавилонский царь все-таки казнил всех, упомянутых в этой повести, и сверх того еще некоторых. Если эти известия правдивы, надо полагать, что у него были на то основания.

II

Чудо святого Григория Великого

Татьяне Анисимовой

Один человек из Аквилеи, живший торговыми делами, отправлялся по разным надобностям в Рим, где рассчитывал найти издавна живших там родственников жены. Вместе с несколькими земляка-ми, уговорившись о раскладке дорожных проторей и встретясь утром за городскими воротами, он беспрепятственно добрался до Равенны, где им нашлось покровительство в посланном по распоряжению экзарха в Рим воинском отряде, начальник которого согласился принять купцов под охрану своих солдат. Остановясь на постоялом дворе, встроенном в стену у Фламиниевых ворот, и потратив вечер на то, чтобы отдохнуть и разместиться в отведенном месте, аквилеец поутру, простившись со спутниками, отправился в город и много позже полудня, затруднившись по давней памяти поисками дороги, добрался до дома свойственников, где его нежданный приход встретили тесть и старший его сын. Отвечая на вопросы, вызванные несколькими годами разлуки без вестей, в особенности о жене, которую взять с собой по нынешним обстоятельствам было никак нельзя, рассказывая также о своем патриархе и о большом торжестве архиерейским служением, виденном недавно в соборе Святой великомученицы Евфимии, аквилеец, радушно принятый и готовый повествовать о многом, засиделся в их доме до темноты, когда уходить было опасно, и остался на ночь, которую почти всю провели они за столом в разговорах. Поутру, помня о своих делах, он, хотя тесть горячо его отговаривал, решился уходить; но покамест, договаривая и запрягая лошадь, он собирался, его шурин, человек заносчивого нрава, весь вечер боровшийся с неприязнью, какую внушала ему самодовольная словоохотливость гостя, к тому же воспаленный выпитым вином, ища сорвать свое раздражение, вдруг выбежал с обвинением аквилейца в краже его вещей. Смутясь его неистовством, тот отвечал, что готов открыть ему свое добро на осмотр, в сознании своей невиновности и чтобы не вносить меж ними вражды; но молодой человек, пренебрегая увещаниями отца и в каждом движении аквилейца видя несомненные знаки своей правоты, в ярости накинулся и поразил его несколькими тяжелыми ударами, от которых тот упал на землю, и обоим оттуда, где они стояли, видно было, что он умер. Гневные укоризны отца прервали молчание. Сын взвалил тело на подводу, запряженную аквилейцем, а сам, чтобы их препирательств не было слышно с улицы, пошел с отцом в дом. Покамест оттуда доносились их голоса, лошадь, нанятая аквилейцем у содержателя постоялого двора, переступила с ноги на ногу и тихо вышла из ворот. Никто того не заметил. Из небольшой улицы она выбралась на пустырь, по которому брела, подгоняемая духом мертвеца, пока наконец, при небольшой перемене ветра, не остановилась, успокоенная, у высокой травы подле паперти; но игравшие дети, прятавшиеся с криками в терновнике у церковных ворот, а также какой-то давний дух, тянувшийся из глубины церкви, снова ее встревожили, она вздрогнула и повлекла телегу дальше. Она прошла Константиновой аркой; череда императорских площадей перед нею открылась. В проломленных стенах прежнего рынка за ней было увязались обитавшие в камнях собаки, но поостановились, смущенные видом бывшего на телеге человека, пока она прошла между прореженным рядом идолов и, избежав опасностей, выбрела к берегу Тибра выше Гемоний. От новых дровяных складов дорога привела бы ее к мосту Святого Ангела, но в окрестностях Марсова поля, где еще виднелись следы чрезвычайного наводнения, задние колеса глубоко завязли, и она с трудом выбилась в другую колею. Знакомые ей места были близко, и, выйдя оттуда на Фламиниеву дорогу, она вскоре была близ постоялого двора, откуда ушла накануне, и когда подошла к воротам, то из-за собравшихся нескольких подвод, въезжавших на постоялый двор, замедлилась и стала за ними, чтобы дождаться войти. Общий ужас встретил ее, когда из сеней, чтобы заняться ею, был выпровожен задремавший в прохладе слуга. Хозяин и работники в смертной суете натыкались на безмолвных аквилейцев, которые, выгнанные из комнат шумом и замешательством, как раз выбежали и остановились на дворе. Пока по приказу хозяина, взявшегося распрячь лошадь, тело относили на погреб, аквилейцы меж собой решили, что земляка убили его родственники. Согласившись в необходимости отомстить, приезжие затруднялись тем, что не знали места, куда он направлялся, сказав только, что родня его жены живет за церковью Святого Стефана. Не однажды сбившись в болотистых огородах, не зная, о ком спрашивать, и при сомнениях часто не находя никого, кто мог бы их направить, они несколько часов потратили в поисках. Как уже смеркалось,