Свободное падение. Шпиль. Пирамида (сборник) - Уильям Голдинг

– Да, преподобный отец? Я вас не слышу. Может быть, мне подойти ближе?

«Что я хотел спросить у него? Или у нее?»

– Нет, не надо.

Огонь плясал у него в глазах.

– Да нет же, Джослин! Я приехала потому, что беспокоилась… беспокоилась о тебе. Поверь!

– Обо мне? О провинциале?

– Тебя знают по всей стране. И даже по всему миру.

– Ваш прах может в некотором смысле, я прошу прощения, осквернить храм.

И тут он увидел, как мгновенно она может вспылить.

– А сам ты его не осквернил? А эти люди? Это запустение? И этот каменный молот, который висит над головой и ждет своего часа?

Он ответил кротко, глядя в огонь:

– Женщине это нелегко постигнуть. Поймите, я был избран. И с тех пор я всю жизнь искал свое предназначение, а потом исполнил его. Я принес себя в жертву. И надо судить очень, очень осторожно.

– Избран?

– Я уверен, вы получите здесь место для погребения. Но сам я едва ли согласился бы на это.

– Избран?

– Да, Богом. Ведь, в конце концов, избирает Бог. А я избрал Роджера Каменщика. Он один мог это исполнить… он – и никто другой. Остальное последовало неизбежно.

Услышав ее смех, он вздрогнул и поднял глаза.

– Слушай, племянник. Ведь это я тебя избрала. Нет, ты послушай меня. Дело было не в Виндзоре, а в охотничьем замке. Мы с ним отдыхали в постели после трапезы…

– Но при чем здесь я?

– Я услаждала его, и он захотел сделать мне подарок, а у меня было все, чего желала душа…

– Я не хочу слушать.

– Но я была счастлива и поэтому великодушна, и в голову мне пришла мысль. Я сказала: «У моей сестры есть сын…» – Она снова улыбалась, но теперь уже печально. – Правда, я готова признать, что мною двигало не только великодушие. Она была такая набожная, постная и вечно меня… Ну ладно, пускай это было наполовину великодушие. Потому что ведь ты в нее, такой же упрямый, злой…

– Женщина… Что он на это сказал?

– Ах, Джослин, сядь, прошу тебя! Мне действует на нервы, когда ты стоишь, нахохлившись, как птица под дождем. Мне кажется, в ту минуту я немного злорадствовала.

– Что он сказал?

– Он сказал: «Мы сунем ему в рот лакомый кусочек». Так и сказал. Невзначай. Тогда я и говорю: «Он послушник в каком-то монастыре». И тут я захихикала, и он захохотал, и мы схватили друг друга в объятия и стали кататься по постели – ну, скажи сам, разве это было не смешно? Мы оба были молоды. Нам это понравилось. Джослин…

Он увидел, что она стоит подле него на коленях.

– Джослин! Не все ли равно? Ведь в этом жизнь.

Он сказал хрипло:

– Все, что я сделал… – Он помолчал. – Я был уверен, что принес свою жизнь в жертву во имя великого дела. Быть может, это и есть неисповедимый путь свершения. Ведь Гвоздь у нас…

– Какой гвоздь, племянник? Ты говоришь так туманно!

– Наш епископ Вальтер прислал из Рима…

– Я знаю Рим. И епископа Вальтера.

– Ну вот, теперь вы сами видите. При чем тут я? Только шпиль имеет значение, потому что… потому что…

– Почему же?

– Это выше вашего понимания. Он прибил его к небу. Слепой глупец, я просил денег. А он сделал лучше.

«Ну вот, – подумал он. – Вот и все». Но нет, он снова услышал ее задыхающийся голос:

– Ты просил у него денег, а он прислал гвоздь!

– Именно так.

– Вальтер!

Она засмеялась, и смех кругами поплыл вверх, а потом у нее перехватило дыхание, и сквозь тишину в его ушах раздалось пение опор. Ни ясных мыслей, ни доводов не было в его голове; подступила дурнота, и все его тело содрогалось. А потом дурнота захлестнула его.

Он почувствовал, что она схватила его за руки.

– Джослин! Джослин! Ничего не надо принимать так близко к сердцу.

Он открыл глаза.

– Ты должен верить, Джослин!

– Верить?

– Да, да. Верь в свое… в свое призвание… и в гвоздь…

Она трясла его за плечи.

– Послушай меня. Послушай же! Я не сказала бы тебе, если б не…

– Это не важно.

– Ты что-то хотел спросить у меня. Подумай, соберись с мыслями. Что ты хотел спросить?

Он взглянул ей в глаза и прочел в них страх.

– Что может значить…

Тут он подумал, что оба они, как дети, загадывают друг другу загадки, и не мог удержать визгливого смеха.

– Да, теперь я вспомнил. Что может значить, когда человек думает лишь об одном – и не о дозволенном, не о предписанном, но о запретном? Тоскуешь и вспоминаешь, радостно и в то же время с тайным мучением…

– Но о чем же?

– А когда они умирают… а они умирают, да, умирают… припоминаешь то, чего никогда не было с ней…

– С ней?

– Ясно видишь ее, каждую черточку, среди неземного… видишь только ее одну… и знаешь, что это неизбежно следует из той, что было прежде…

Она прошептала над самым его ухом:

– И это случилось с тобой?

– Мне нет ни минуты покоя. И в этом – неизбежность. – Он серьезно посмотрел на нее и сказал прямо ей в лицо: – Вы, конечно, это знаете. Скажите мне. Больше я ничего не хочу. Это колдовство, да? Это непременно должно быть колдовство!

Но она отодвинулась, отшатнулась от него, встала, перешла через ковер. И оставила за собою жуткий шепот:

– Да. Колдовство. Колдовство.

Она куда-то исчезла, а он все сидел и торжественно кивал огню.

– Это предопределено. И многое еще будет погублено. Да, многое.

Он вспомнил об отце Адаме, который стоял поодаль, в тени.

– А вы что скажете?

– Ее путь ведет прямо в ад.

Он выбросил ее из головы, и она исчезла навсегда, словно капля канула в реку.

– Повсюду суета.

Стало тихо, а потом отец Адам сказал:

– Вам надо уснуть.

– Мне теперь уж никогда не уснуть.

– Пойдемте, отец мой.

– Нет, я буду ждать здесь. Это предопределено, и не все еще кончено.

И он все сидел, глядя, как бесчисленные искры роятся над огнем. Иногда он говорил, но совсем не отцу Адаму:

– И все-таки он стоит.

Потом он начал стонать и раскачиваться. А много времени спустя вскочил и воскликнул:

– Какое кощунство!

Прошли часы, в камине остались лишь угли, и тогда он снова заговорил:

– Есть родство меж людьми, которые хоть раз сидели подле угасающего огня и мерили по нему свою жизнь.

В окна просочился рассвет, бледнея вокруг