По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

место противоположному чувству: мысли потекли очень быстро и ясно; оглядываясь на события своей жизни, она попыталась выстроить их в какой-то порядок. Несомненно, было много страданий, много тягот, но в целом, конечно, они вполне уравновешивались счастьем – упорядоченность, безусловно, главенствовала. Но и смерть молодых вовсе не была печальнее всего на свете – она уберегла их от стольких бед, стольких лишений. Умершие – миссис Торнбери вызвала в памяти тех, кто почил рано, случайно, – были прекрасны, они часто ей снились. Со временем и Теренс поймет… Она встала и начала беспокойно ходить по комнате.

Беспокойство ее было крайним – во всяком случае, для женщины ее лет, – а для человека с таким ясным и проворным умом, как у нее, весьма непривычно было испытывать такую растерянность. Она не могла ни на чем остановиться, поэтому вздохнула с облегчением, когда дверь в номер открылась. Миссис Торнбери подошла к мужу, обняла и поцеловала его с необычной нежностью, а когда они сели рядом, стала гладить его по голове и расспрашивать, будто он был ребенком – старым, усталым, ворчливым ребенком. Она не сказала ему о смерти мисс Винрэс, чтобы не беспокоить, – он и так в последнее время был чем-то расстроен. Она попыталась выяснить причину. Опять политика? Что там учинили эти ужасные люди? Она провела все утро за обсуждением политики с мужем, и мало-помалу предмет их разговора стал вызывать у нее живейший интерес. Однако то и дело произносимые ею слова казались ей бессмысленными.

За обедом несколько человек заметили, что постояльцы гостиницы начали уезжать: каждый день их становилось все меньше. На обеде присутствовало всего сорок человек вместо обычных шестидесяти. Это подсчитала престарелая миссис Пейли, оглядываясь вокруг бесцветными глазами. Она сидела за своим столиком у окна. Ее компания обычно состояла из мистера Перротта, Артура и Сьюзен, а сегодня к ним присоединилась и Эвелин.

Она была, против обыкновения, подавлена. Остальные, заметив, что у нее красные глаза, и догадываясь о причине, изо всех сил старались поддержать между собой оживленную беседу. Она терпела это несколько минут, поставив локти на стол, не притрагиваясь к супу, но вдруг воскликнула:

– Не знаю, что чувствуете вы, но я просто не могу думать ни о чем другом!

Мужчины пробормотали что-то сочувственное и изобразили на лицах печаль.

Сьюзен ответила:

– Да, это так ужасно! Только подумать, такая милая девушка, совсем недавно помолвленная – этого не должно было случиться, слишком это трагично. – Она посмотрела на Артура, как будто призывая его на помощь, чтобы он сказал нечто более подобающее.

– Удар судьбы, – коротко выразился Артур. – Но все-таки какая была глупость – отправляться вверх по реке. – Он покачал головой. – Им следовало быть умнее. Нельзя ожидать от англичанок той же выносливости, которой отличаются туземные женщины, привычные к этому климату. Я хотел было предупредить их в тот день за чаем, когда эта тема обсуждалась. Но такие вещи говорить нет смысла – только восстановишь людей против себя, а изменить ничего не сможешь.

Престарелая миссис Пейли, которая до этого момента была занята супом, поднесла ладонь к уху, давая этим понять, что ей хочется знать, о чем идет речь.

– Вы слышали, тетя Эмма? Бедная мисс Винрэс умерла от лихорадки, – ласково сообщила ей Сьюзен. Она не могла говорить о смерти громко или даже обычным голосом, поэтому миссис Пейли не расслышала ни слова. Артур пришел на подмогу.

– Мисс Винрэс умерла, – сказал он очень отчетливо.

Миссис Пейли чуть наклонилась к нему и переспросила:

– А?

– Мисс Винрэс умерла, – повторил он. Ему пришлось напрячь мышцы вокруг рта, чтобы не рассмеяться и повторить в третий раз: – Мисс Винрэс. Она умерла.

Миссис Пейли было трудно не только разбирать слова; факты, выходившие за рамки ее обыденной жизни, достигали ее сознания тоже не сразу. Казалось, тяжелый груз лег на ее мозг, но не остановил, а лишь замедлил его работу. Не меньше минуты она сидела с туманным взором, пока поняла, что сказал Артур.

– Умерла? – с недоумением произнесла она. – Мисс Винрэс умерла? Боже… Это очень печально. Но я совершенно не помню, которая из них была она. У нас тут появилось столько новых знакомых. – Она обернулась к Сьюзен за помощью. – Высокая темноволосая девушка, почти хорошенькая, с ярким румянцем?

– Нет, – возразила Сьюзен. – Она была… – но замолчала, отчаявшись объяснить миссис Пейли, что та думает о другой девушке, – это все равно было бесполезно.

– Как же так она умерла? – продолжила миссис Пейли. – Выглядела такой крепкой. Но ведь люди пьют эту воду. Никогда я не понимала – зачем. Кажется, так просто – велеть, чтобы в номер ставили бутылку сельтерской. Это единственная мера предосторожности, которую я всегда принимала, а уж я-то побывала во всех частях света – в одной Италии не меньше дюжины раз… Но молодым кажется, что им виднее, а потом они расплачиваются. Бедняжка, мне очень жаль ее. – Тут, однако, необходимость смотреть в тарелку с картофелем и есть поглотила все ее внимание.

Артур и Сьюзен втайне надеялись, что тема исчерпана, поскольку им этот разговор был неприятен. Зато Эвелин не была готова переключиться на что-то другое. Почему люди не говорят о том, что действительно важно?

– Вас, наверное, это совсем не трогает! – сказала она, гневно повернувшись к мистеру Перротту, который все это время сидел молча.

– Меня? О, напротив, – ответил он смущенно, но с явной искренностью. Вопросы Эвелин и у него вызывали чувство неловкости.

– Все это так необъяснимо, – продолжила Эвелин. – Я имею в виду смерть. Почему должна была умереть Рэчел, а не вы или я? Всего две недели назад она была здесь, с нами. Во что вы верите? – взыскательно спросила она у мистера Перротта. – Вы верите в то, что все продолжается, что она где-то есть, или вы думаете, что все это просто игра и мы после смерти распадаемся в ничто? Я убеждена, что Рэчел не исчезла.

Мистер Перротт был готов сказать почти все, что Эвелин пожелала бы, но заявить, что он верит в бессмертие души, было выше его сил. Он сидел молча, сильнее, чем обычно, сморщив лицо и кроша хлеб.

Артур выдержал паузу, которая вроде бы подвела черту под дискуссией, и, чтобы Эвелин и у него не спросила, во что он верит, заговорил совсем о другом.

– Представьте, – сказал он, – что некий человек в письме просит у вас пять фунтов под тем предлогом, что он знал вашего деда, как вы поступите? А было так. Мой дед…

– Изобрел печку, – вставила Эвелин. – Это я все знаю.