Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

Лорд Генри стал играть этой мыслью с присущим ему своенравием: то подбрасывал ее в воздух и менял до неузнаваемости, то давал ей убежать и снова ловил, то заставлял переливаться всеми цветами фантазии, то пускал летать на крыльях парадокса. Восхваление безрассудства в его речи поднялось до уровня философии. Сама философия омолодилась и под безумную музыку наслаждения в залитом вином платье, с венком из плюща на голове, заплясала, словно вакханка, на холмах жизни, насмехаясь над трезвостью медлительного Силена. Факты бежали от нее, как испуганные лесные звери. Ее белые ножки давили на огромный пресс, у которого сидит мудрый Омар[13]. И бурлящий виноградный сок поднимался к этим оголенным ножкам волнами лиловых пузырьков или подбирался красной пеной к краю покатых стенок чана и капал на землю. Это была замечательная импровизация. Лорд Генри чувствовал, что Дориан Грей не спускает с него глаз, и сознание того, что среди слушателей был тот, чью душу он намерен поразить, казалось, добавляло тонкости его остроумию и красок воображению. Лорд Генри был великолепен, фантастичен, безответственен. Он совершенно очаровал своих слушателей, и они, смеясь, шли за ним, повинуясь мелодии его дудочки. Дориан Грей ни разу не отвел от него взгляд и сидел, как завороженный. Улыбка то и дело скользила по его губам, и в потемневших глазах удивление все заметнее сменялось серьезностью.

Наконец в ливрее нынешнего века в столовую вошла Реальность, воплотившись в лакея, который сообщил герцогине, что экипаж подан. В притворном отчаянии она, заломив руки, воскликнула:

– Как досадно, что приходится уходить! Нужно заехать за мужем в клуб и отвезти его на какое-то нелепое собрание в «Уиллисе»[14], где ему назначено председательствовать. Если я опоздаю, он наверняка впадет в ярость, а в этой шляпке мне следует избегать сцен. Она такая воздушная, что любое грубое слово ее просто снесет. Так что, дорогая Агата, я вынуждена вас покинуть. До свидания, лорд Генри! Вы очаровательны и можете развратить кого угодно. Ума не приложу, что сказать о ваших взглядах. Приходите как-нибудь к нам на ужин. Может, во вторник? Вы свободны во вторник?

– Ради вас, герцогиня, я всех отменю, – с поклоном ответил лорд Генри.

– Как мило и как дурно с вашей стороны, – сказала она. – Так, значит, приходите.

И она выплыла из комнаты в сопровождении леди Агаты и других дам.

Когда лорд Генри вновь опустился на свое место, мистер Эрскин обошел вокруг стола и, усевшись рядом, дотронулся до его руки.

– С вашими речами не сравнится ни одна книга, – сказал он. – Не думали заняться писательством?

– Я слишком люблю читать книги, чтобы озадачиться их сочинением, мистер Эрскин. Без сомнения, мне хотелось бы написать роман, который был бы хорош, как персидский ковер. И столь же фантастичен. Но для литературы в Англии не найдется читателей: все читают лишь газеты, учебники и энциклопедии. Если говорить о литературе, то, по сравнению с другими народами, у англичан самое безнадежное чувство прекрасного.

– Боюсь, вы правы, – ответил мистер Эрскин. – У меня у самого когда-то были писательские амбиции, но я давно от них отказался. А теперь, мой дорогой юный друг, если вы позволите вас так называть, разрешите спросить: действительно ли вы верите в то, что говорили за обедом?

– Я уж и забыл, что говорил, – улыбнулся лорд Генри. – Все так плохо?

– Очень плохо. Должен сказать, что, по моему мнению, вы чрезвычайно опасный человек, и, если что-то приключится с нашей доброй герцогиней, мы все сочтем, что в первую очередь за это в ответе вы. Но мне бы хотелось поговорить с вами о жизни. Мое поколение довольно скучное. Когда-нибудь, если вам надоест Лондон, приезжайте в Тредли и изложите мне свою философию наслаждения за рюмочкой прекрасного бургундского, которое у меня, к счастью, еще осталось.

– С огромным удовольствием. О поездке в Тредли можно только мечтать! Там такой прекрасный хозяин и не менее прекрасная библиотека.

– Для полноты картины не хватает лишь вас, – ответил старый джентльмен с церемонным поклоном. – А сейчас я должен попрощаться с вашей замечательной тетушкой. Пора в «Атенеум»[15]. В этот час мы там спим.

– Все члены клуба, мистер Эрскин?

– Все сорок человек в сорока креслах. Готовимся стать Английской литературной академией.

Рассмеявшись, лорд Генри встал.

– Ну а я пойду в парк, – сказал он.

Когда он проходил в дверь, до его руки дотронулся Дориан Грей.

– Позвольте мне пойти с вами, – тихо попросил он.

– Но мне казалось, вы обещали Бэзилу Холлуорду, что заглянете к нему, – ответил лорд Генри.

– Мне больше хотелось бы пойти с вами. Да, я чувствую, что просто должен пойти с вами. Пожалуйста, разрешите. И обещайте, что все время будете со мной беседовать! Никто, кроме вас, не умеет так восхитительно говорить.

– Ах, я сегодня был слишком разговорчив, – сказал лорд Генри с улыбкой. – Сейчас мне хочется только наблюдать жизнь. Если желаете, можете присоединиться, и мы понаблюдаем вместе.

Глава IV

Как-то раз месяц спустя Дориан Грей сидел у лорда Генри в Мейфэре[16], раскинувшись в роскошном кресле небольшой библиотеки. Комната в своем роде была поистине очаровательна: она была обшита высокими дубовыми панелями оливкового оттенка, потолок украшали кремовый фриз и рельефная лепнина, а пол устилал войлочный ковер кирпичного цвета, поверх которого были разбросаны шелковые персидские коврики с длинной бахромой. На миниатюрном полированном столике стояла статуэтка Клодиона[17], а рядом лежал сборник ста новелл Маргариты Валуа[18], некогда переплетенный для нее Кловисом Эвом[19] и усыпанный золотыми маргаритками, эмблемой королевы. На каминной полке красовались объемные фарфоровые вазы синего цвета с пестрыми тюльпанами. Сквозь небольшие оконные витражи лился бледно-оранжевый свет летнего лондонского дня.

Лорд Генри еще не пришел. Он всегда опаздывал из принципа, принцип же состоял в том, что пунктуальность – вор времени. Поэтому юноша был угрюм. Его пальцы вяло листали страницы романа «Манон Леско»[20] с прекрасными иллюстрациями, обнаруженного им в одном из книжных шкафов. Дориана раздражало холодное, монотонное тиканье часов эпохи Людовика Четырнадцатого. И не однажды он подумывал уйти.

Наконец послышались шаги, и дверь отворилась.

– Как ты долго, Гарри! – негромко сказал он.

– Боюсь, это не Гарри, мистер Грей, – ответил ему чей-то пронзительный голос.

Дориан Грей обернулся и встал.

– Простите, я думал…

– Вы думали, что пришел мой муж. Но это всего лишь его жена. Позвольте представиться. Я довольно хорошо знаю вас по фотографиям. У моего мужа их, кажется, семнадцать.

– Неужели семнадцать, леди Генри?

– Ну, может, восемнадцать. И на днях я вас видела вместе с ним в Опере[21].

С этими словами она нервно рассмеялась и посмотрела на него туманным взглядом своих незабудковых глаз. Странная она была женщина. Ее наряды всегда выглядели так, будто их кроили в ярости, а надевали в бурю. Обычно она пребывала в состоянии влюбленности, но, поскольку страсть леди Генри никогда не встречала ответного чувства, у нее все еще сохранялись иллюзии. Ей хотелось выглядеть оригинально, но получалось всего лишь неопрятно. Звали ее Виктория, и она с маниакальным увлечением ходила в церковь.

– Наверное, когда давали «Лоэнгрина»[22], леди Генри?

– Да, моего любимого «Лоэнгрина». Музыку Вагнера я просто обожаю. Она такая громкая, что можно все время разговаривать и никто тебя не подслушает. В этом состоит ее несомненное преимущество, не правда ли, мистер Грей?

И снова отрывистый нервный смех сорвался с тонких губ хозяйки дома, а ее пальцы начали теребить длинный черепаховый нож для разрезания бумаги.

Дориан с улыбкой покачал головой.

– Боюсь, я с вами не соглашусь, леди Генри. Я никогда не разговариваю, когда слушаю музыку. Во всяком случае, если музыка хороша. Если же она плоха, то мы просто обязаны заглушить ее разговором.

– Ну конечно! Это одна из мыслей Гарри, да, мистер Грей? Я всегда слышу мысли мужа из уст