Парижанки - Габриэль Мариус

В этот момент в номер вошла Мари-Франс со свежим букетом роз.

— Как у вас дела? — спросила она.

— Девчонка ленива и нахальна, — рявкнула Хайке. — Почему ее посадили мне на шею?

— Потому что ты одна из лучших работниц, — спокойно ответила Мари-Франс, расставляя цветы в вазе. — А девочка сегодня первый день. Имей терпение.

— Но она спорит со мной! Возражает, дерзит в лицо!

Мари-Франс покосилась на Оливию:

— Слушайся Хайке. Ты можешь многому у нее научиться.

Оливии показалось или Мари-Франс слегка ей подмигнула? С огромным усилием девушка справилась с гневом и примирительно обратилась к Хайке:

— Прости меня.

Мари-Франс вышла, а немке осталось шипеть от злости и поджимать губы.

Карьера Оливии в «Ритце» начиналась не самым приятным образом, или просто день выдался неудачный, но работа действительно оказалась тяжелой, а присутствие кипящей ненавистью напарницы лишь усложняло дело. Позже Оливия узнала, что горничные работают сменами по двенадцать часов и за это время должны обслужить по двенадцать номеров, не считая поручений, которые им дает экономка. За смену полагался всего один перерыв на обед в столовой, спартанского вида помещении, где подавали скромные порции весьма простых блюд. Остальное время проходилось вертеться юлой, чтобы успеть убрать все двенадцать апартаментов.

К концу рабочего дня Оливия очень устала. Тут требовалось куда больше усилий, чем в живописи. У нее ныла спина, а кожа на руках стала сухой от моющего порошка. Она была крепкой девушкой, но поддерживать темп, задаваемый мощной немкой, оказалось непросто.

Мари-Франс вышла из отеля вместе с Оливией и показала остановку трамвая, который шел прямо до Монмартра. Этот транспорт был хоть и не такой быстрый, как метро, но более дешевый. Они крепко держались за перила на втором этаже в компании рабочих, спешащих домой после трудового дня.

— Устала? — с улыбкой спросила Мари-Франс.

— Привыкну, — отозвалась Оливия.

— Да, привыкнешь. Сегодня ты многому научилась.

— Знаете, на самом деле я вовсе не ленивая и не нахальная.

— Да, знаю.

— Вы мне дали не самую доброжелательную наставницу, — усмехнулась Оливия. — Похоже, она меня невзлюбила.

— У Хайке была подруга, которую недавно уволили. Тебя взяли на ее место.

— Что же вы мне сразу не сказали!

— Та горничная вылетела на улицу заслуженно. Она подворовывала, и Хайке об этом прекрасно знала.

— Не похоже, чтобы у Хайке было много друзей.

— К сожалению, ты права. В молодости она была известной спортсменкой, завоевала множество золотых медалей, но потом ее жизнь пошла по наклонной. Надеюсь, в конце концов она проникнется к тебе теплыми чувствами. Потерпи.

— Я понимаю, что вы помогаете мне из-за Фабриса.

— Вовсе нет, мне самой этого хочется. Юной девушке, оказавшейся с миром один на один, нужны друзья. Если бы моя дочь была жива, ей сейчас было бы столько же, сколько тебе.

— О, Мари-Франс, примите мои соболезнования. Я не знала.

Трамвай резко зашел в поворот, и на мгновение женщины оказались прижатыми друг к другу.

— Она умерла от крупа в три месяца. Фабрису было всего три года, он ничего не помнит. Я очень рада, что вы с ним подружились. До тебя у него не было девушек. — Женщина ненадолго замолчала. — Не подумай, что я ставлю тебе условия, Оливия. Но хочу попросить тебя только об одном: не разбивай сердце моему мальчику.

— Ни за что! — горячо воскликнула девушка. — Мне очень нравится Фабрис. Кажется, он самый умный человек из всех моих знакомых.

Мари-Франс грустно и нежно улыбнулась.

— Да, ума ему не занимать.

— Сейчас еще слишком рано говорить о том, как все сложится. Но могу пообещать вам, что не стану с ним лукавить или давать ложные обещания.

Мари-Франс накрыла руку Оливии своей:

— Тогда будем считать, что мы договорились. Придешь к нам на ужин сегодня?

Оливии хотелось отказаться, но обед в столовой был несколько часов назад и в животе громко урчало, а дома ее ждала только банка фасоли.

— Да, благодарю вас, — кивнула она.

Глава пятая

В это воскресенье должно было состояться занятие с Ласло Вайсом, и Оливия с тяжелым сердцем готовилась к объяснению с учителем. Придется сказать ему, что она больше не сможет продолжать учебу.

Он пришел к ней точно в два, как всегда. Девушка не могла не заметить, как он похудел за последнее время и стал почти хрупким. Несмотря на жаркий день, он кутался в шаль, словно старался согреться. Художнику было уже за семьдесят, и его тело словно бы начало таять, оставляя лишь общий контур прежнего человека.

— Почему ты такая грустная? — сразу же спросил он с сильным венгерским акцентом, который не исчез даже после долгих лет жизни в Париже.

Оливия сморщилась.

— Мне придется бросить живопись, мэтр.

Кустистые брови Вайса выгнулись в высокие дуги.

— О чем ты, черт подери?

— Я больше так не могу: постоянно без денег, а покупателей как не было, так и нет. — Она перевела дыхание. — Мне придется отказаться от уроков, мэтр. По крайней мере, на время.

Ласло взял ее руки в свои и с тревогой заглянул ей в глаза.

— Нет, Оливия. Ты не должна оставлять живопись.

У тебя же настоящий талант!

— Придется взглянуть правде в лицо, мэтр. Нельзя питаться одним талантом.

Он сжал ее ладони заляпанными краской пальцами.

— Дорогая, я буду учить тебя бесплатно. Вернешь долг, когда станешь богатой и знаменитой.

Глаза у Оливии защипало от слез.

— Вы очень добры. Только вам придется подождать своих денег. Я устраиваюсь на нормальную работу.

— И что это значит, скажи, пожалуйста?

— Один друг нашел мне место горничной в большом отеле. У меня не останется времени на творчество.

Лицо старого учителя погрустнело, и он отпустил ее руки.

— Понимаю.

— Ах, Ласло! Мне очень жаль, что я вас подвела.

— Ты меня не подвела. Но сердце у меня разрывается от грусти, когда я вижу, как одаренный молодой художник вынужден отказываться от искусства. — Он окинул взглядом картины, которые Оливия выставила вдоль стен. — Наш глупый мир не способен различить красоту, которая открывается его глазам.

— Люди не готовы тратить деньги на картины. Говорят, скоро будет война.

Вайс печально кивнул.

— Да, похоже, возвращается безумие четырнадцатого года. Мир действительно очень глуп. Возможно, ты поступаешь правильно. Не исключено, что лучше вообще уехать из Парижа.

— Мне не хочется уезжать.

— Я бы тоже отправился домой. Вот только Гитлер скоро проглотит и Венгрию. Он уже подошел к Польше. Если политики и военные не остановят фюрера, всей Европе конец.

— Война никому не нужна.

— Она нужна Гитлеру. Он вооружен до зубов, и у