Пансионат - Петр Пазиньский

Этот Шимон — дядя Шимон, поскольку бабушкиным мужем он так и не стал, но они продолжали дружить. Он умер, когда я был еще маленьким, но я хорошо его запомнил. У него был хриплый голос, и он громко смеялся, когда пан Леон (а с паном Леоном они были знакомы еще со школы) рассказывал новый анекдот. А если не смеялся, то говорил о политике, потому что у дяди Моти на аллее Пшиячул всегда говорили только о политике, словно не существовало других подходящих тем для беседы за полдником. И я помню, как дядя Шимон, который отчего-то очень не любил Эдварда Герека, объяснял всем, почему этому Гереку, которого каждый день показывали по телевизору, хоть он и напоминал старую марионетку, пора уже катиться к чертям собачьим, и что мочаровцы (это слово дядя Шимон всегда произносил серьезно, я понимал, что за ним скрывается что-то нехорошее) все еще имеют сильное влияние в ЦК, не говоря уже о Раковецкой, где они во множестве и правят бал, как все реакционеры. Я очень любил эти разговоры у дяди Шимона и мог слушать без конца, как они ругаются с бабушкой и с дядей Мотей, кто в политбюро хороший, а кто плохой, кто сволочь, а кто просто болван, на кого сейчас ставит госбезопасность и кто, следовательно, скоро пойдет на повышение, а у кого, наоборот, того и гляди отберут «корочки». И о чем свидетельствует то, что «Трибуна» хранит на сей счет молчание. Дядя Шимон кричал, а дядя Мотя успокаивал и объяснял дяде Шимону, что он неправ. Пан Леон, если присутствовал, всегда принимал сторону дяди Шимона, а бабушка, как правило, соглашалась с дядей Мотей, который, выведенный из себя репликами пана Леона (он вечно так быстро говорит, словно спешит на пожар!), приносил в конце концов последний номер «Политики», чтобы все увидели, что́ об этом пишет Раковский, поскольку если «Трибуна» молчит, значит, есть распоряжение сверху. Тут вставляла свои пять копеек пани Лена, а потом еще дядя Марек, который не всегда высказывался, но если уж вступал в разговор, то орал так, что мог перекричать даже дядю Шимона. Так что я никогда не скучал и только однажды случайно стянул со стола скатерть вместе со всем обедом, и миска с тушеной свеклой опрокинулась пану Бялеру на брюки. Я расплакался, а пани Лена распереживалась, что несколько капель сливового компота попало на ее костюм, но пан Бялер, к счастью, был не в обиде и сказал, что невелика беда и хватит об этом говорить, малыш ведь не нарочно, случаются несчастья и посерьезнее. Хорошо, что при этом не присутствовала пани Ханка, которая недолюбливала детей, и уж ей бы это наверняка не понравилось, а так пан Бялер, которого я очень любил, обещал мне когда-нибудь показать свои ордена, которые он получил за партизанскую деятельность против гитлеровцев, а тетя, та, которая дяди Мотина, быстренько принесла шарлотку, вкуснее которой не было на целом свете, — шарлотку тетя пекла волшебную и вообще готовила лучше всех, не то что бабушка, которая умела делать массу разных вещей, но на кухне у нее даже мацебрай на маленьком огне подгорал.

Только о том, что было до войны, и о своих близких, которых унесла война, они рассказывали мне неохотно. Но я все равно узнал, что, когда дядя Шимон приглашал бабушку на свидания, он жил на улице Новолипье, а может, на Павьей или еще какой-то мурановской улице с птичьим именем. Где-то там, неподалеку, в квартале или двух, он с ранней юности работал в отцовской столярной мастерской — места этого уже нет на карте, оно заросло кустами, а может, на нем выстроили какое-нибудь здание из стекла и алюминия. На фотографии, более ранней, чем те, с прогулками, в июле тридцатого года, они с бабушкой стоят перед этой мастерской: бабушка в плаще, а дядя Шимон в диагоналевых брюках, с непокрытой головой, потому что в дядиной семье молодежь, начитавшаяся прогрессивной литературы, начинала уже слегка пренебрегать ритуалами и заповедями и даже забывала читать молитву «Шмонэ Эсре», что всякому набожному иудею испокон веку предписывается делать трижды в день. В то же время Шимон боялся своего отца, почтенного реб Тойве, которого на Налевках все очень уважали и хорошо знали его семью и мастерскую, и дерево реб Тойве продавал постоянным клиентам. Поэтому, чтобы не портить отцу бизнес, сын не решался открыто нарушать субботу и, если ему уж очень хотелось покурить, уходил подальше, в другую часть города.

Та фотография Шимона и бабушки перед столярной мастерской Тойве была сделана украдкой. Молодые симпатизируют друг другу. Может, и хула выйдет? Не вышла, так тоже случается, осталась фотография. На обратной стороне почти стерлась подпись карандашом: «Снимок сделан совершенно случайно. Броня мне этой фотографии не дала, но я ее украла, другой у меня нет. Груня». Передала ли ее потом Груня пани Тече — они дружили еще со времен Свободного университета? И пани Теча упрятала в свою коробочку? Или, может, фотографию сохранил дядя Мотя или Абраша — тот, что поселился в Ростове? Надо было спросить, теперь уже некого. Слишком поздно. Раньше было слишком рано или я был слишком молод. Со стариками скучно. Поэтому, никем не потревоженные, они унесли свою память с собой. Время не знает обратного хода, а следы прошлого рассыпаются быстро, словно поднятые ветром частички пепла, летящие на все четыре стороны незримого мира. Словно след Груни, самой старшей сестры, которая погибла, оставив две-три фотографии, единственное на сегодняшний день свидетельство своего существования. След тети Груни — хотя вправе ли я называть ее своей теткой, если уж так сложилось, что мне не суждено было с ней познакомиться, и она, когда ее убивали, не могла знать, что я когда-нибудь появлюсь здесь, связанный с ней узами крови? На одной из этих фотографий (1933 год) она напоминает Симону Вейль, философа: очки в тонкой металлической оправе на остром носу, волосы собраны в пучок. На другой, сделанной в фотоателье и вставленной в рамку, тетя Груня сидит в пиджаке мужского покроя, с галстуком, как и подобает учительнице математики. В Луцке ли это, где они жили с Мотей, или уже во Львове, где все закончилось? Следы обрываются сразу после прихода немцев, 30 июня 1941 года. Дальше были три дня погромов в еврейских районах, когда эсэсовцы и бандеровцы травили людей, устраивали облавы, аресты