Пансионат - Петр Пазиньский

требует усилий. Голубые жилки на висках неприятно пульсировали, словно вот-вот лопнут от нарастающего давления. Я пытался отыскать это лицо в закоулках памяти, извлечь оттуда, словно с особенно неудачного негатива, чтобы заново подретушировать, дополнить деталями, которые предстали теперь передо мной в лице сидящего. А потом найти остальное, то есть фамилию гостя и его местоположение на карте знакомств.

Тщетно. Ни один хранившийся в памяти портрет незнакомцу не соответствовал. И тем не менее я был уверен, что пан Якуб не совсем мне незнаком. Честно говоря, он вообще не годился на роль незнакомца. Он явно был тем, кто существовал, кто не мог не существовать. Если не теперь, то в те времена.

— А молодого человека-то я, пожалуй, знаю, — гордо заявил пан Якуб. — Молодой человек приезжал сюда, сидел за нашим столом.

В косом свете бра пятна на его низком лбу казались диковинными наростами.

— Вы надолго?

— На несколько дней.

— На несколько дней. Проездом, значит. Короткий визит. Молодежь всегда в движении.

Любопытные, навыкате, глаза смотрели пронзительно. Помню ли я его? Тогда на террасе? Человек с фотографии. Мне два года, я сижу в прогулочной коляске и беседую с кем-то, возможно, похожим на пана Якуба. Я один и они. Я был единственным ребенком, ни одного ровесника.

— Вы даже не особенно изменились, — констатировал пан Якуб тоном хорошо информированного человека, словно прочитав мои мысли.

— А тебя что сюда привело? — Директор решил вмешаться в разговор.

— Как говорится, старая еврейская печаль. Если уж человек еврей, так ему хочется побыть среди своих.

— Мало теперь людей, все меньше, — вздохнул тот. — Повсюду на свете их делается больше, и только у нас наоборот.

— У евреев все не так, как у других, — заметил пан Якуб с легким сарказмом. — Выйдите из шатра. Сколько звезд! Помните праотца нашего, Авраама?

— Потомство твое будет бесчисленным, словно звезды на небе, — подсказал директор. — Верно?

— Много их в этом году.

— Как и каждый год, Якуб. Звезды — не люди, их не становится меньше и не бывает слишком мало. Но ты не на небо смотри, а вокруг.

Пан Якуб снисходительно поглядел на младшего коллегу. К чему он клонит? Что случилось — то случилось. Сколько можно рвать на груди рубаху? Всю жизнь и даже дольше? Одежды не хватит.

Директор не мог успокоиться, его снедала какая-то внутренняя лихорадка. Вот-вот взорвется.

— Теперь они выползают из нор. Сорок лет был не еврей, да что там, с самого рождения, и вот теперь, пожалуйста, всем евреям еврей, и сын у него — в Израиле, вдруг сделался религиозным.

— Так и клиентов прибавится. Свои, чужие, какая тебе разница? Платят за постой — и ладно.

— А тебе вообще никакой разницы?! — воскликнул директор. Он резко встал из-за стола. — С меня хватит, знаешь ли! Что у нас за пансионат! Не то больница, не то мертвецкая! Все вверх тормашками. Тридцать лет назад…

— Ты мне будешь рассказывать, как было тридцать лет назад? Да что такое — тридцать лет? Знаешь, как здесь было до войны?

— Нет. И не хочу знать, — обиделся тот и направился к двери.

— Не слушайте его, — доверительно прошептал мне пан Якуб. — Он так всем говорит. Старый дурак! Директор. Теперь он большой директор, а когда-то… А впрочем, что я буду вам говорить, лучше поберегу нервы.

— Директор, а правда, что теперь вместо «добрый вечер» говорят «привет»?

Заведующий пансионатом остановился на полпути. Мы обернулись, все трое. Румяные щеки, каштановые кудельки. Пани Маля. Никто из нас не заметил, как она вошла. Тихонько проскользнула в столовую и, как ни в чем не бывало, принялась за ужин.

— Не знаю, — проворчал он.

— Молодежь так говорит, — сообщил пан Якуб.

Директор лишь скрипнул зубами и вышел из столовой.

— Что это с ним? — спросила пани Маля.

— Он всегда так. — Пан Якуб пренебрежительно махнул рукой.

— А! — Она немного удивилась. — А мальчик с вами приехал?

— Нет! — Теперь пан Якуб удивился. — Что вы говорите? Почему? Он ведь был тут раньше.

— Раньше? Что значит раньше? — не понимала пани Маля. — Он же только что приехал. Мы с Течей гуляли, и вдруг он. А вы знакомы? — не сдавалась она.

— Мир тесен. А еврейский мир еще теснее. Сплошные знакомые.

— Ну, тогда не знаю. Мальчик приехал, что он теперь станет тут делать?

— Я не понимаю, чего вы так волнуетесь? Вам-то какое дело? Приехал — значит, приехал.

— Ну и отлично! Вы сегодня неразговорчивы, — возмутилась пани Маля.

— Что поделаешь.

— Лучше покажите мальчику его комнату. Там, где они когда-то жили. Та, что убирает, уже и постель там сегодня сменила.

— Спасибо, я сам, уж как-нибудь не заблужусь.

* * *

В столовой горели бра, но за пределами ее было почти темно. Окно на лестнице, между первым и вторым этажом, зияло чернотой, посвистывая струйками ветра, протискивавшегося сквозь щели. В коридоре второго этажа было уже совершенно темно. Я передвигался на ощупь, держась за стены. Дом маленький, но помощи ждать неоткуда. Наверное, поэтому пан Даниэль предпочитал останавливаться на первом этаже. Во всяком случае, так он не рисковал свалиться с лестницы.

Пол, хоть и был покрыт мягкой ковровой дорожкой, скрипел, рассеивая сгущавшуюся тишину. Наконец моя рука нащупала выключатель. Маленький серый абажур отозвался скупым светом люминесцентной лампы. Мушиные мумии отбрасывали на стену причудливые тени. Коридор, короткий, если судить по размерам здания, удлинялся по мере того, как я в него углублялся. Я боялся здесь ходить: на конце его зияла влажная и душная тьма, задрапированная полосами плохонькой запыленной ткани, которая нехотя расступалась перед пришельцем. А может, причина моего страха была совсем другой, я уж теперь и не знаю. Не исключено, что больше темноты я боялся последствий нелегального проникновения на территорию, существование которой, по причинам, по сей день мне неведомым, старались от меня всеми силами скрыть.

Эта тьма была наполнена тошнотворным, неприятным запахом аммиака и чего-то сладкого, в равных пропорциях смешанным с ароматами лекарств. Мне по-своему нравилась эта раздражающая ноздри химическая нота, исходившая от неплотно закрытых пузырьков. Странный запах покоя и серьезности, обозначающий границы области взрослых, занятых собой и своими порошками. Помню, как пан Хаим садился на шаткую табуретку и терпеливо ждал, пока закипит в его эмалированной кастрюльке вода. Он растворял в ней микстуру соломенного цвета: жидкость долго бурлила, с шипением выплевывая на поверхность пузырьки, кружившиеся до тех пор, пока пан Хаим не останавливал их решительным движением алюминиевой ложечки. Потом он выпивал все залпом. Несколько глубоких глотков, два-три покашливания — и готово. Еще только горсть разноцветных