Пансионат - Петр Пазиньский

с лекарствами и кипы газет. Газеты, поля которых испещрены записями. Как у нас дома. Бесчисленные стопки, перевязанные бечевкой, на каждой листочек в клетку с пометкой: январь, февраль, март, апрель… предыдущий год и стопка трехлетней давности. Их владелица терялась в этих дебрях, все уменьшаясь, со своей черной лупой, при помощи которой пыталась расшифровать былые записи. Домашний архив, запыленные кипы пожелтевшей бумаги, рассованные по всем углам. Важные статьи! Жизнь, отданная собирательству. Фарфоровые сервизы. Никогда не используемые сокровища. Жалко пользоваться, но и выбросить жалко, вдруг пригодится, если не сейчас, то когда-нибудь потом. Кто знает, что нас ждет? Мы не настолько богаты, чтобы разбрасываться вещами. Пылесос с латунной оковкой и резиновой трубой, отдавший концы еще сорок лет назад. Проржавевший чайник, дырявый матрас, свернутый в рулон и упрятанный на антресоли, съеденный молью тулуп, зашитый в кусок простыни. А на дне бабушкина зеленая форма Войска польского и пилотка с орлом, в которой она снята на фотографии. Тряпки, уложенные стопками, рассортированные: лен и хлопок, нейлон и стилон. На переделку, а что похуже — на переработку. А также зимние и летние вещи в отдельных картонных чемоданах, никогда не открывавшихся, потому что зачем? И шерсть на свитера, рассадник моли, которая бесшумно вылетала из разноцветных клубков, делала несколько беспокойных кругов над кладовкой и тут же возвращалась обратно в свои шерстяные гнезда, устрашившись вони нафталина и веточек багульника. Вещи, более живучие, чем люди. Теперь уже всеми покинутые. Кто их похоронит, чтобы не валялись на какой-нибудь помойке? Хоронят же священные книги, отчего не устроить похороны паре сношенных ботинок? Говорят, Мендель из Коцка так делал.

Пани Теча беспомощно развела руками и жадно хватала ртом воздух, словно каждый вдох грозил стать последним.

— Видишь, как мы тут живем? Говорю тебе, это невыносимо. Так дорого и что? Целый год копишь, а пописать в коридор надо идти. И дует, окна плохо закрываются, обещали привести в порядок, но ничего не сделали, на стариков всегда денег жалко. Лучше себе дворец построить, как у этой, с кухни. Но ты не думай, я не жалуюсь, и бабушка твоя тоже не жаловалась. Я не какая-нибудь буржуйка! В нашем поколении не принято было капризничать, радовались тому, что есть. Знаешь, как трудно получить отдельную комнату? Пани Шрайер хотела, Марыся Фукс — и ничего у них не вышло. А мне в этом году повезло! Доктор Асканас говорит, что это не бог весть что, коморка, да еще без ванной. А вам ведь полагается, — смеется, — за выслугу лет. Но сам посуди, куда мне больше? Садись, вот стул. Здесь такой беспорядок!

И все же что-то влекло их сюда. В этот неприглядный дом отдыха с вечно отваливающейся штукатуркой? Они чувствовали себя дома. Во всяком случае, здесь, за оградой. Это не такая уж простая и пустяковая штука — чувствовать себя дома. Не каждому дано. Так говорил пан Хаим. Мы никогда не бываем дома, всегда в пути, словно на этом барельефе сзади памятника героям гетто, где раввин с Торой ведет свой народ. А иначе зачем было Моисею выходить из Египта? Плохо ему там жилось? А теперь что — разве лучше?

Я сел за стол. Пани Теча на кровать.

— Видишь? — Она указала на стену. — Это от Бронки. Красивая.

Коричневая графика. Иерусалим. Монтефиоре. Пейзаж с мельницей и отелем «Царь Давид». Уродливые домики и обшитые досками стены. Йоэль Рор, график, Ямин Моше. Говорил на идише, так что они с бабушкой друг друга понимали. Вы из Польши? Так в Польше еще есть евреи? Давным-давно кузен Яков отвез меня туда на своем «субару», сразу после шабата. Кузен Яков религиозный, как и вся семья. Приедешь, найдем для тебя школу, выучишь иврит. Что тебе там делать? Писать можно и здесь. Старый город и гора Сион, подсвеченные оранжевыми прожекторами. Приближался Тиша бе-ав, день скорби по разрушенному Храму. Вокруг сильный аромат самшита, мирта и рододендронов, такой, что голова кружится. И еще шум цикад и шелест садовых оросителей в нагретом за день воздухе. Летом даже вечером редко бывает ветерок. Я до сих пор помню этот первый вид и тот запах, хотя потом бывал там, возле мельницы, наверное, раз пятьдесят.

— А это? Тебе ведь это знакомо, верно?

Двенадцать Колен Израилевых. Шагал и его витражи в больнице Хадасса. Более таинственные на репродукциях, чем там, насквозь просвеченные иерусалимским солнцем. Колено Симеона в кабинете над письменным столом. Я мог смотреть часами. Серебристый земной шар и кони, летящие на фоне темно-синего неба. Разделенный в Иакове, рассеянный в Израиле. Двенадцать картинок, все в разных домах. Отличный подарок. Коричневый Иехуда с барашком, зеленый Иссахар, канареечно-желтый Леви со скрижалями Моисея и звездой Давида, которую возносят птицы. Частичка Эрец-Исраэль в еврейской квартире, вместо мезузы. Связь с Иерусалимом, в котором на будущий год. Как латунный ханукальный светильник, никогда не зажигавшийся, у дяди Моти на стене гостиной. Угрызения совести.

— А теперь я покажу тебе кое-что, чего ты не знаешь. Смотри, что у меня есть. Хочешь посмотреть?

Под кипой газет за последний месяц, самых важных, ведь пани Теча не имела обыкновения держать в комнате ненужные бумаги, стояла на столе картонная коробка из-под обуви с надписью: «Хелмек, лодочки дамские коричневые». Крест-накрест перевязанная розовой ленточкой, уже немного истлевшей.

— Вот, я тут спрятала. Помоги мне достать. Столько документов сгорело! Знаешь, мы ведь бежали из Варшавы. И Бронка взяла с собой. Посмотри, присядь на минутку.

Словно тот раввин с Торой с памятника героям гетто. Что можно вынести из горящего города? И куда унести? Может, уж лучше и того не иметь? Разбуженная память, которой не дают спокойно уснуть, давит потом, точно тяжелый валун. А те, кто ничего не сберег, с завистью глядят на уцелевшие вещицы, которые бабушка положила тогда в карман осеннего пальто.

Пани Теча развязала бантик и подняла крышку. Внутри, уложенные тесно, вплотную друг к другу, покоились бумажные свертки. Похожие на миниатюрные мумии, словно их хозяева так и не покинули дом неволи: каждый пакетик завернут в газету, потом еще для верности перехвачен резинкой, а те, что побольше, — двумя резинками, крест-накрест, на всякий случай, кто знает, что может случиться?

— Только не перепутай! — предостерегла пани Теча. — Впрочем, я тебе сама покажу.

В первом свертке под слоем газеты обнаружилась еще одна. Сколько лет прошло? Дату определить нетрудно. «Жиче Варшавы». «Совещание воеводского актива», «Доклад тов. К.». Это заворачивали в доисторические времена. Каждый такой сверток — рай в миниатюре для археолога.

Еще