Пансионат - Петр Пазиньский

хватает. У доктора Кана тоже была полка с детективами. Они стояли в проходной комнате, возле шкафчика, заполненного загадочными предметами, которые доктор Кан иной раз, если я очень просил, вынимал, сдувал с них пыль, а затем терпеливо объяснял, откуда они у него взялись и для чего служат. Сокровища, привезенные доктором Каном из путешествий, из странствий. Чего там только не было! Кораблик на подставке-барометре, предсказывавшем погоду, заполненная стеклянными шариками коробка от карамели, с названием, выписанным диковинными буквами, которые дядя Мотя или бабушка читали справа налево, пластиковый якорь с надписью «Яффа» и испорченным термометром, золотистый семисвечник на подставке из темного камня, банка с цветным песком, насыпанным в форме верблюда, пасущегося в тени пальмы, наконец, устланная перламутром раковина, в которой всегда звучал шум морских волн, бившихся о неведомый берег.

— Ма тову огалеха… — пропел он. Шатры Иакова. Почему мы должны жить в шатрах? Так долго скитаться по пустыне, чтобы оказаться там, где мы теперь?

— Нашли свою кровать? — Он внимательно глядел на меня. Человек по имени Якуб. Каждое имя что-то означает, говорят, в нем записана вся жизнь человека. Патриарх Иаков. Пятница. Потому что в лоне матери ухватился за пяту брата-близнеца. Где теперь брат твой, лохматый Исав? Дом его будет соломой, а наш будет огнем. Пророкам тоже свойственно ошибаться: порой огонь задыхается, если набросать слишком много соломы, и остается от него лишь столб черного дыма.

— Вы знаете эту библейскую историю? — спросил он, когда мы сели за стол друг напротив друга. — И вышел Иаков из Беэр-Шевы… Это парашат ваеце, осенний отрывок, который читали в синагоге, когда с деревьев опадут все листья.

Он задумался. За окном зашумели ветви сосен. Это продолжалось довольно долго. С шоссе доносился гул редких машин.

— Я уже почти не помню. — Он потер пальцами нахмуренный лоб. — Ваеце Яаков ми Беэр Шева ваелех Харана… Был у нас один такой на Луцкой. Он весь Хумаш мог на память сказать. Весь, каждую букву. Парни подсаживали его на бочку, и он стоял там, пока до конца не доберется. И зачем? Чем ему этот Хумаш помог? Господь Бог его внимательнее слушал?

Он пошел навстречу неведомому. На землю деда своего Авраама. Пока утолится гнев брата твоего на тебя. Ривка знала, что делает, она все это и подстроила. Мессия выйдет когда-нибудь из Израиля и истребит мудрецов Едома. Материнский инстинкт. Беги отсюда, пока есть время, пока еще не поздно. А Вечносущий тебя благословит. Ицхак, достойный и слепой отец. Он мало что понимал во всей этой истории. А может, не хотел понимать? Умер в сединах, насытившись прожитыми днями. В те времена уши у Господа Бога были милосерднее.

— Ваифга бамаком… Пришел на одно место. Пришел! Шел и пришел! Что ж оно — лежало перед ним? Да ничего подобного!

Он поднял руку. Ладонь дрожала, словно лист.

— Он столкнулся с местом! Вы знаете? Вы понимаете? Почему столкнулся? Никто этого не понимает, никто не знает, некого спросить!

Наши мудрецы! Сколько же их было! Все погружены в буквы. Слагают из них таинственные смыслы. Виленский Гаон мог целыми неделями медитировать над одной страницей Талмуда. Так можно спасти мир, если тот соблаговолит это спасение принять. А не соблаговолит — никакая книга его не спасет и все сгорят вместе с ним. Знал ли об этом реб Шломо Ицхаки, веселый винодел из Труа? Засеют поля, и насадят виноградники, и получат плод от растений. Через грамматику к сути вещей, нет ничего случайного, каждая ошибка в тексте Торы чему-то нас учит, если разум наш открыт достаточно широко. А если мы его закроем — никакой будущей жизни не выйдет. Никакого рая эрудитов и странников перипатетиков под бдительным оком Перводвигателя. Ибо Святой — да будет он благословен — есть чистая мысль. Учение гласит, что так сказал величайший из них: Моисей Маймонид, язвительный старик в круглом тюрбане, который дерзнул заново переписать Тору своей мощной рукой. От Моисея до Моисея не было подобного Моисею. За два с лишним тысячелетия. Со времен этого второго Моисея прошло пока всего восемьсот лет, так что третьего придется немного подождать. У Господа Бога достаточно времени, и Он не имеет обыкновения спешить.

Старик повесил голову.

— Некому спрашивать, — произнес он, ни к кому не обращаясь, и голос отозвался эхом от стены. — До войны достаточно было выйти на Налевки в субботу, в полдень, когда евреи шли из синагоги. Каждый хотел узнать, вставить свои пять копеек. Как говорится: сколько людей, столько и мнений. Ведь сказано: мудрецы важнее царей. Так что каждый хотел быть мудрецом. Это нормально. Просто в те времена этих мудрецов было вдосталь — как спелых слив.

В бейт мидраше, доме учения, они сидят друг напротив друга. Видят свои лица, словно в зеркале. Юные искатели Превысшего в буквах, а может, и между строк. Вдвоем лучше изучать, говорят, Шхина тогда скорее нисходит. Иначе говоря: одна голова хорошо, а две — лучше. Галдеж громче, чем на улице, все кричат, все спорят. Скрипят пюпитры, мелькают в руках тома в коричневых кожаных переплетах, с потертыми от использования углами. Чтобы совместными силами побороть Моисея, а если сил хватит, то и Господа Бога. Тот охотно принимает вызов. Ему это, наверное, не так уж сложно, ведь никто не любит рисковать зря. Почему Господь должен любить? Строка за строкой, медленно, ибо причудлив синтаксис Гемары, и нелегко простому еврею проникнуть в суть Закона. Так что один читает, а другой следит, чтобы тот не ошибся в огласовках или не придал фразе — по невниманию, недомыслию или, того хуже, греховному ехидству — неверное толкование. Это важно, ведь известно, что дьявол кроется в деталях и вершит судьбы мира. Они всё сидят и сидят, время идет, а тут каждое словечко требует, чтобы ему уделили внимание, склонились над ним, а может, и нежно прижали к груди — словно оно содержит искорку Предвечного, а хоть бы даже лишь предвестие его подлинного имени.

— Он столкнулся с местом, — подчеркнул старик. — С местом и самим Богом! Вас это не удивляет? Как можно столкнуться с тем, что пусто? С тем, чего нет?

Он выпрямился. Глаза навыкате блестели, когда он всматривался в меня. Скоро его тоже не станет. Кто-то должен быть последним, погасить свет.

— Меня занимал этот вопрос, когда я был молодым парнем. Я спрашивал своего учителя, реб Шпицера, Моше Шпицера, так его звали. Я изводил его каждый день недели и каждую субботу. Ребе, как это человек может