Пансионат - Петр Пазиньский

реб Шпицер повел меня в библиотеку. Это было в субботу, и мы пошли туда сразу после обеда у него, перед вечерним уроком, на котором должны были повторять фрагменты из Раши. Вдвоем. Это была серьезная награда, потому что мальчиков из нашего хедера реб Шпицер в библиотеку не пускал. Он никого не пускал, боялся, что кто-нибудь украдет его книги. Я шел туда и знал, что должен рассмотреть все очень подробно и запомнить, чтобы потом рассказать им и чтобы они мне поверили: я на самом деле видел книги нашего учителя. Ведь упусти я хоть что-то, кто-нибудь из них непременно обвинил бы меня, что я вру. А как я мог быть уверен, что только мне одному из всего хедера реб Шпицер показал эту библиотеку? Я очень боялся, вдруг он водил туда всех учеников и каждого просил, чтобы тот не говорил остальным? Кто знает? Это была огромная комната, огромная, а в ней тысячи, тысячи книг! Они были повсюду: на полках, на окнах, на столе, под столом, на стульях. Даже под батареей. И реб Шпицер, такой маленький! Он передвигался среди них, словно акробат, чтобы не наступить на какую-нибудь. Одни вынимал и откладывал в сторону, другие прятал, и было ясно, что он прекрасно помнит, где что стоит. Он даже не смотрел на заглавия. Распознавал книги по весу, по размеру, знал, из какой кожи сделаны обложки. Он бы и с завязанными глазами справился. Реб Шпицер расхаживал так с полчаса, а я смотрел, как зачарованный! У меня кружилась голова, но я не мог сойти с места, ноги сделались, будто чугунные…

Он жестом указал на графин. Я налил в стакан воды. Старик выпил залпом.

— Я думал, что реб Шпицер повел меня туда, чтобы обсудить какой-то пасук из Торы на ту неделю, которая только что закончилась. Что будет, как в классе: он выслушает, а потом все терпеливо растолкует. Но на этот раз ничего подобного не происходило! Я все стоял и стоял, смотрел на эти книги, каждую из которых — в это я верил нерушимо — реб Шпицер прочитал от начала до конца, мало того: знал вразбивку, мог сказать на память, и я был там один-одинешенек, поскольку он мало того что ни разу не остановился, чтобы на меня посмотреть, и ничего мне не говорил, а только что-то бормотал себе под нос, так я еще и совершенно не знал, о чем мог бы его спросить. И тихонько говорил себе: великий Боже, Ты знаешь все тайны мира и знаешь, что сказано в каждой из этих тысяч книг, написанных о Торе, которую Ты дал нашему Моше Рабейну, скажи мне, великий Боже, сколько я должен знать, чтобы Ты был мною доволен и чтобы реб Шпицер послал меня в следующий класс? Ведь если реб Шпицер, учитель нашего маленького хедера, прочитал столько, то сколько нужно прочитать, чтобы стать главой всей ешивы? А чтобы быть хорошим евреем?

Он жалобно развел руками. Словно только что побывал в библиотеке Моше Шпицера.

— Господь мне тогда не ответил, — кисло улыбнулся он. — И не отвечает по сей день, так что не знаю. А реб Шпицер? Мы пошли на урок, потому что заканчивалась суббота. И все мальчики смотрели на меня с завистью, потому что я, а не кто-нибудь из них побывал в библиотеке. Я боялся, что они начнут меня расспрашивать, ведь раз я ходил смотреть книги нашего раввина Моше Шпицера, то теперь могу ответить на любой вопрос. Я просто потерял дар речи. Ничего не знал, совсем ничего! И заплакал и плакал всю ночь. Я помню это до сих пор.

* * *

Туман висел над деревьями, обнимая окрестности холодными прикосновениями невидимых капель. Более низкие, густые клубы его поблескивали в свете натриевых ламп, облепляя их, словно шары сахарной ваты цветные палочки. То и дело почти бесшумно проскальзывал ветер, не нанося особого ущерба, лишь кусты засохшего можжевельника чуть склонялись, призывая к долгой прогулке.

Домики в стиле свидермайер[1] тонули в ночи. Только кое-где сочился меж сосен бледный свет, с величайшим трудом преодолевая защитный слой темноты. Балки домов, окна веранд, оцинкованные водосточные трубы, крылечки с цветочными горшками, причудливые печные трубы — все здесь было погружено в сон, недоступное, отделенное от улицы стеной кустов, стеблей и буйно разросшихся сорняков.

Пансионат «Луч», основательное здание из разномастных параллелепипедов, красные буквы над дверью, как на коробке шоколадных конфет фирмы «Ведель». Вилла «Фелицианка», точнее, «-е-ианка», поскольку от прямых модернистских «Ф» и «лиц» остались только шрамы — царапины на въездных воротах. А там, вероятно, «Ковчег» в окружении кленов и дикой акации. Надпись стерта, но можно догадаться по двум бетонным столбам, стерегущим вход в заросший сад. «Ковчег» очень изменился. Деревянный домик, двухэтажный, из досок желтого, зеленого и свекольного цвета, с верандой внизу и балкончиком на втором этаже. Плоская крыша, крытая дранкой. Пустые оконные проемы. Он врастает в землю, словно трухлявый пень. Каменный прудик, вымощенный мхом, дорожка вокруг, вернее — остатки дорожки — тяжелые камни, вкопанные в песчаную почву, между ними ряды растрепанных сорняков. Внутри дома лохмотья краски, свисающие с потолка, словно сталактиты.

Дальше начиналась крутая дюна. Песчаный вал, постоянно развеиваемый вихрями, которые обнажали скрученные корни. А может, это были щупальца какого-то существа, которое забралось под землю и там умерло? Но я об этом ничего не знал, мне тогда просто не приходило в голову, что кто-то может умереть и лежать как ни в чем не бывало, засыпанный песком. Может, я представлял себе динозавров, вымерших, когда нас еще не было? Тоже вряд ли, мы с паном Леоном просто ходили туда искать подходящую кору для новых корабликов. Пан Леон стоял по колени в песке и отколупывал целые пласты взятым в столовой ножом, потому что жалел свой перочинный ножик, на котором твердый сучок мог оставить зазубрины. А потом, запыхавшийся, карабкался на тропинку, помогая себе вымазанными в смоле руками, и чертыхался вполголоса, по-русски, чтобы я не понял, когда вытряхивал песок из манжет штанин или, стоя на тропинке в одних носках, стучал мокасинами друг о друга, так, что пыль летела во все стороны, а птицы в панике срывались с веток. И мы отправлялись в обратный путь, гордые своей добычей, и прогулка наша затягивалась до бесконечности, поскольку пан Леон рассказывал, как собирал зимой в сибирской тайге хворост на растопку, а когда он говорил, ему, разумеется, приходилось останавливаться, чтобы показать мне что-нибудь