Пансионат - Петр Пазиньский

class="p1">Две пары глаз смотрели со стены прямо перед собой. До этого я не обратил на них внимания. Ни на него — в золоченых одеждах, с завивкой и в шляпе, залихватски сдвинутой на макушку, ни на нее, более приметную, в красном платье, с драгоценным ожерельем на большом декольте. На лицах странно отсутствующее выражение, словно они не имеют друг к другу никакого отношения, словно художник бестактно застал их за интимным разговором. Еврейская невеста. Так говорят о ней, а о нем — ни слова, не называют ее избранником. Как бы то ни было, рассказывают, что звались они Исаак и Ревекка и жили в те времена, когда Спиноза писал свои трактаты. Когда-то я принимал их за Шейлока и Джессику. Он, беспомощный и ревнивый отец, держит в объятиях еврейское дитя, норовящее сбежать. Она вот-вот вырвется на свободу.

— А когда-то, — снова заговорил директор, — когда-то работала тут одна, мужика совершенно с ума свела. Помните? — Ему требовалось подтверждение пани Мали.

Старушка и глазом не моргнула.

— Не-ет? — удивился директор. — Рубин его звали. Из Щецина. То есть из Луцка. Он уже немолодой был и влюбился по уши, понимаете, молодой человек?

Директор торжествующе воздел руки, словно импресарио, рекламирующий выступления подопечных.

— Могу себе представить. — Я попытался его успокоить. Однако он еще больше оживился.

— Все ему говорили: «Пан Рубин, зачем вам это? Молодая девушка совершенно не обращает на вас внимания. Разве так можно? Она вам во внучки годится!» А этот Рубин: «А я что? Я только смотрю. Кто сказал, что нельзя? Я еще живой! Глаз меня Господь пока не лишил! Если захочет, так и лишит, тогда я не смогу видеть, но пока Он не хочет! Он хочет, чтобы я смотрел!» И, как ни в чем не бывало, ходил к ней на кухню, пытался помогать тарелки в столовой расставлять. Подарки ей делал, духи просил для нее купить за те доллары, которые ему в «Джойнте» выдавали как ветерану. Да уж, совсем старик голову потерял, я вам точно говорю.

Пани Маля взглянула недовольно:

— Вечно вы вмешиваетесь! Какое вам дело, что он потерял?

— Какое-какое! — возмутился директор. — Гостей вот развлекаю. Вам-то что?

— А вы сами, можно подумать, на звезды любовались, когда та девушка обед приносила? — хихикнула она.

— О-о, тоже мне, умная какая нашлась! Что вы там могли видеть? Курам на смех.

— А вы осел, — оскорбилась она.

— Все это пустые разговоры! — Директор повернулся к ней спиной. — Вы знаете, — снова начал он заговорщицким тоном, — этот Рубин все ходил, всю пенсию потратил, говорил, что увезет ее в Израиль, а она только: «Пан Рубин, перестаньте за мной бегать!» Но брала — и духи эти, и платье, что он ей купил. И уехала в конце концов, только не с Рубином и не в Израиль!

— Да оставьте ее в покое! — потеряла терпение пани Маля. — Лучше принесите что-нибудь к чаю, директор. — Она сделала акцент на последнем слове.

— Хорошо-хорошо, не горит ведь. — Он, кажется, немного смутился. — Как вам угодно! Чайку, пожалуйста! — распорядился директор.

Кухонное окошко было по-прежнему наглухо закрыто.

— Черт, ну и обслуживание, — выругался он вполголоса. — Все приходится самому делать. Король без свиты, — делано рассмеялся он. — Как бордель без… — Он шаркнул ногой, чтобы заглушить последнее слово.

— Да что вы говорите? — заинтересовалась пани Маля. — Кто-нибудь видел тут короля?

— А то! — буркнул директор и исчез в служебном помещении.

Как только его шаги затихли, пани Маля со значением посмотрела на меня.

— Мы тут сидим не совсем законно. Директор велит спать, а мы чаи распиваем. А он сегодня ужасно нервный.

— День был тяжелый, — любезно заметил я.

— Тяжелый день. Парит. — Она покачала головой и осторожно огляделась. — А он старый злыдень. Даже этот истопник с трудом его выдерживает.

Одни сплошные старые злыдни. Пан Леон, устраивавший ночному сторожу скандал, если тот что-то недосмотрел. Шумный и склочный мир дядей и теток. Повсюду гомон и гвалт, бесконечные споры за пирожными и кофе. Словно им больше нечем было заняться, кроме как пытаться своей пустой болтовней заново вылепить форму этого лучшего из миров. Я уже почти не слышу их слов, не различаю во тьме голосов, которые сливаются в единый поток, пульсирующий внутри головы. Как не умею удержать в памяти их имена, не в силах распознать лица, которые уже почти не вижу и которые порой кажутся очертанием одного и того же образа, отпечатком одной и той же маски.

Из соседнего помещения послышался звон посуды. Металлический предмет, вероятно крышка, с грохотом скатился на пол, мгновение вибрировал, издавая неприятный звук, затем замер в неподвижности.

— Проклятье! — Судя по голосу, директор был действительно не в настроении.

— Что-то случилось? — забеспокоилась пани Маля.

Заскрипел деревянный прилавок. Директор просунул голову в окошко.

— Ничего-ничего, — успокоил он старушку и скрылся.

И тут же появился в дверях с тремя фаянсовыми кружками, жестянкой с чаем и коробкой бисквитов.

— Все в порядке.

Он симметрично расставил кружки, насыпал чай и залил кипятком.

— Ну вот, как в приличном отеле, — похвалил сам себя директор, и на лице появилась широкая улыбка. Но тут же выражение его снова стало кислым. Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт, сахар забыл взять.

— Не беспокойтесь, будем пить впридумку, — утешила его пани Маля. — Как в России.

Постоянные рассказы о России. И о нищете военных лет в Узбекистане, где чай с сахаром пили тремя способами. Вприкуску, когда все облизывали один кусочек, который окунали в кувшин с горячим чаем. Вприглядку, если кусочек сахара был слишком мал, чтобы почувствовать вкус, так что лучше смотреть, как он лежит посреди стола. А когда и того не было — то впридумку. Этот третий способ бабушка с дедушкой использовали чаще всего. Они привезли оттуда любовь к самоварам, хотя кто там, на берегах Сырдарьи, думал тогда о самоваре. Потом они стояли в гостиных: латунные, пузатые и бесполезные. Наш надо было топить углем, у дяди Моти был электрический. Воспоминания о давних временах, о родине мирового пролетариата и о Ташкенте, городе хлеба и гнилых абрикосов, которые бабушка собирала на обочине шоссе, когда никто не видел. Бесконечные истории про нищету, когда я не хотел доедать. Проверенный способ морального шантажа. Хорошее пальто, выменянное на жестянку простокваши. И баранки на веревочке, бублички, твердые, как камень, которые бабушка где-то раздобыла для мамы и которые, упав на каменный пол, рассыпались в мелкую крошку, так что уж и собирать было нечего.

Директор вздохнул и поднес кружку к губам. Некоторое время прихлебывал чай. Потом снова пристально