Пансионат - Петр Пазиньский

распахивая навстречу солнцу разноцветные лепестки цветов и бахромчатые листья папоротника, наполнялся сочным запахом травы и одуряющей горечью можжевельника. Вокруг нас все прибывало предметов, которые я прежде не умел разглядеть, словно они становились различимы лишь благодаря повествованию пана Абрама.

Часы шли, пожалуй, медленнее, чем обычно, а перед нами шествовали звери и морские гады всех мастей, которых Господь создавал во время нашей беседы. Но я тогда, вместо того чтобы любоваться этими чудесами, разглядывал лицо пана Абрама, его уши, торчащие в стороны, словно капустные листья, сморщенные веки, почти закрывавшие глаза цвета выцветшего миндаля, и щеки, изрезанные сеточкой красноватых сосудов, через которые утекала жизнь. И следил за движениями его синеющих губ, которыми он произносил все слова своей истории — словно старый пан Абрам должен был в одиночку объять все сотворение мира. И напряженно ждал, успеет ли он дойти до конца, прежде чем капелька белой слюны, собравшаяся в уголке рта, упадет на землю, а усталый пан Абрам встанет со скамейки и уйдет по аллее прочь.

Но он не уходил, а начинал рассказывать, как Богу пришло в голову слепить из глины Адама, первого человека, поселившегося в красивом саду, где росли экзотические деревья, а на них прекрасные плоды, которые Адам мог рвать сколько душе угодно, потому что их всегда было вдоволь, и где солнце светило без конца, не так, как у нас. А когда я спрашивал, почему мы не остались там жить, ведь человеку не могло быть плохо в саду, который Бог посадил специально для него, пан Абрам добавлял тихо, так, чтобы не услышал пан Леон, что Адам с женой однажды сорвали плод, который им запрещалось есть, Господь рассердился и велел им поселиться в другом месте.

Мне совершенно не нравился такой жестокий Бог, который выгнал Адама из его сада. Ведь раз так, то, может, он и нас в один прекрасный день выгонит, куда нам тогда деваться? И я переставал слушать пана Абрама и поворачивался к пану Леону, который только того и ждал: Бог создал человека! Слепой и хромой, тоже мне история! Он сдвигал свои кустистые брови и сурово смотрел на меня, а я, хотя обычно мне при виде пана Леона хотелось смеяться, боялся с ним спорить, когда он с грозным видом говорил о Боге. Бог создал человека… А кто создал Бога? Не знаешь? Я не знал. Пан Абрам, видимо, тоже не знал, иначе наверняка сумел бы мне объяснить и начал свою повесть с начала, то есть с того момента, когда кто-то создал Бога, который потом придумал небо и землю, деревья, цветы, зверей и, наконец, Адама и его жену. Я тоже не знаю, радовался пан Леон. Не знаю, потому что Бога не существует! Сперва я этого не понимал и поэтому спросил своего учителя: ребе, а откуда взялся Бог, было ли что-то раньше? Другой Бог, больше нашего?

Я слушал пана Леона. И представлял какого-то бо́льшего Бога, который создал этого, который потом создал небо и землю, слепил его из глины, как этот, наш, слепил первого человека. Но кто создал того, бо́льшего, Бога? Бог, который еще больше и сильнее? А он был первым или, может, существовала бесконечно длинная череда Творцов, стоявших друг за другом, и каждый предыдущий был больше и сильнее следующего?

Когда я принимался задавать подобные вопросы, пан Абрам ничего не отвечал, а пан Леон только недовольно махал рукой. Дело в том, что пан Леон не любил говорить хорошо о Господе, поскольку, когда он тогда спросил о нем своего учителя в хедере, реб Пинкус Менахем так разволновался, что выгнал маленького пана Леона с урока, а потом отец пана Леона выдрал его за грех и позор, который тот навлек на их набожный дом. Еще несколько лет пан Леон спорил с Богом, ибо ему, несмотря ни на что, все же очень хотелось как-то объяснить существование Бога, но когда отец, обнаружив у него книгу Спинозы, выпорол пана Леона розгами и выгнал из дому, тот решил, что в его случае Господь повел себя недостойно. Ведь пан Леон столько времени и сил посвятил размышлениям о божественной сущности, а Господь молчал и даже пальцем не пошевелил, чтобы защитить его. Вот так пан Леон обиделся на Господа Бога. Но к тому моменту, когда я познакомился с паном Леоном, он уже разлюбил Спинозу и утверждал, что верить нужно исключительно ученым, которые давно выяснили, каким образом создавался мир, и доказали совершенно достоверно, что никакого Бога в нем нет.

Пан Абрам молчал, а повеселевший пан Леон начинал свою лекцию о звездах. Он разворачивал передо мной на скамейке большое полотнище газеты и мягким карандашом рисовал точки, кружки и линии, которые расходились в разные стороны, порой пересекались, а иной раз мчались наперегонки, образуя неразборчивые иероглифы, с множеством размашистых зигзагов и переплетенных петелек. Издали это напоминало шершавые бородавки, украшавшие смуглое лицо пана Леона. Вот наша планетарная система — он хлопал ладонью по центру страницы и надувался от гордости, видимо, при мысли, что создание Вселенной — также и его заслуга. Я пытался разобраться в этих ученых каракулях, и порой мне даже казалось, что в клубках линий я вижу светлую точку нашего Солнца и шарики планет, блуждающих вокруг него по яйцевидным орбитам. Но картинка быстро теряла четкость, небесные тела и их траектории, столь ловко вычерченные паном Леоном, исчезали где-то между строк, терялись там и гасли, словно кусочки выгоревшего шлака. Ничуть не смущаясь этим, пан Леон продолжал урок. Он выкладывал на земле орехи и дикие яблоки, соединяя их палочками в созвездия Большой и Малой Медведиц. А рядом немедленно творил новые: созвездие Кассиопеи из пяти крупных шишек и раскидистого Ориона, чей пояс сиял кистями перезревшей рябины. И не успевал я оглянуться, как сад превращался в небеса, на фоне которых мчались вперед, средь туманностей клевера, кометы и метеоры из косточек черешни и кусочков шерсти. Шарики одуванчиков щедро осыпали их звездной пылью, а космический ветер нес его частички дальше, к кучам сухих листьев у забора, на самый край галактики.

В те времена Вселенная была перед нами открыта, и мы с паном Леоном навещали самые дальние ее закоулки, присаживаясь по мере надобности на какую-нибудь не слишком горячую звезду — перевести дух. А поздней ночью, вооружившись телескопом, который пан Леон искусно соорудил из тубуса, устраивались на одном из верхних балконов, чтобы наблюдать чудеса природы. И ничто нас не пугало, даже выстроившиеся