«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

фотографию Гертруды Ламердинг. Как говорится, на всякого мудреца довольно простоты. Ее портрет был выставлен на витрине фотоателье. Реклама мастерства фотографа в изготовлении настольных портретов. Размер 19X24. Отличная фотография. Молодая женщина чуть склонила голову. Светлые распущенные по плечам волосы. Чуть не в фокусе очертания головы и овал лица. Фокус на профиле и глазах. Влажные большие глаза чуть задумчивы.

На обратной стороне фотографии: «Настоящим удостоверяю, что на этом снимке есть изображение Гертруды Ламердинг, агента группы «Нейтрон», входящей как подразделение в группу «Уран», возглавляемую Хейнрихсом. Курт Ханс Фишер».

Подпись руки Фишера удостоверялась следователем.

* * *

После уточнения названия монастыря Снетков вернулся к поискам в Ленинской библиотеке и кое-что обнаружил. В 1878 году Археологический кабинет при Святейшем Синоде вел раскопки в Приреченске. Искали остатки знаменитого когда-то монастыря. К описанию раскопок были приложены карты местности и чертеж подземных переходов. В отчете рассказывалось подробнейшим образом, как при помощи глубоких шурфов были установлены подземные проходы из монастыря. На карте отмечалось три подземных хода. Были прослежены их направления. Но на этой карте не был отмечен подземный ход в том месте, где пролегал аварийный участок нефтепровода.

На оперативном совещании вновь встал вопрос о возбуждении уголовного дела против Чарустина и его аресте.

В принципе не отвергая этого предложения, я оставил за собой право подумать несколько дней и после этого принять решение.

7

Есть в нашей работе законы, закрепленные процессуальным кодексом, есть и законы чести и совести. Одно показание. Чье? Врага? Почему мы должны верить врагу, тщательнейшим образом не проверив его показаний?

По неписаному закону, по закону чекистской чести и совести я считал арест Чарустина преждевременным. Мы не утвердились во мнении, что Чарустин изменник, что он изменил Родине, что это явилось причиной катастрофы на нефтепроводе. Я искал новые доказательства, которые бы убедили меня в его виновности или опровергли показания Фишера.

Если принять, на одну минуту, за истину показания Фишера, то западногерманская разведка завербовала советского инженера Чарустина, имеющего доступ к промышленным секретам. Вербовка такого агента — большая удача. Он может работать годы, поставляя секретную информацию, ценность которой во много раз превышает эффект от диверсий. Если рассматривать пожар на нефтепроводе как диверсию, то диверсия эта, конечно, не из значительных. Если встать, на минуту, на позиции БНД, то ее руководители в данном случае действовали крайне расточительно и неосмотрительно. Диверсия или несчастный случай такого порядка привлекают внимание ко всем лицам, прикасавшимся к строительству нефтепровода, что может привести к разоблачению агента.

Диверсия и вербовка. Поначалу это связывалось в один узелок. Когда мы узнали некоторые подробности о вербовке, этот узелок развязывался и одно с другим не сходилось.

Что же делать?

Еще раз допросить Фишера? Попросить доставить его в Советский Союз и самому допросить? Я высказал руководству свое желание встретиться с Фишером, но особых надежд на эту встречу не возлагал. Не верить его показаниям особых оснований не было. Гертруда — вот кто еще мог бы подтвердить или опровергнуть показания Фишера. Но она живет в ФРГ и ее не допросить. Допрашивать же Чарустина сейчас было бы тактически неверным шагом.

В вечерний час я вышел пройтись по городу. Город незнакомый, но расположение главных улиц я уже знал. Мне было все равно куда идти, но влекло к Чарустину, к дому, где он жил.

Стандартный типовой дом нового жилого квартала. Внизу «Гастроном». Я зашел в магазин, осмотрел прилавки, вышел. В сквере возле дома присел на скамейку.

Посреди сквера детская площадка. Там резвились самые маленькие жители города. Качались на качалках, возились в ящике с песком. Я смотрел на окна дома. Здесь он живет, здесь его дом, его мир, где он остается один на один со своей совестью.

Мои товарищи работали, собирая все, что можно было узнать в короткий срок об этом человеке. Мы не обошли вниманием и подсказки Баландина. В институт, где он защищал диссертацию, поехал наш сотрудник выяснить все, что можно об этой диссертации. Консультировались наши товарищи и со специалистами, пытаясь выяснить, что могло быть основой конфликта между куратором и Чарустиным в московской аспирантуре. Нам надо было понять этого человека, воссоздать его моральный облик. Что, что привело его или могло привести к Фишеру?

Я задумался и не услышал шагов подошедшего ко мне человека. Раздался знакомый голос, я его слышал на пожаре.

— Вы ко мне, товарищ Дубровин?

Я оглянулся и встал. Передо мной стоял Чарустин. Высокий, полнеющий седой человек с усталыми карими глазами. Он осунулся за эти дни и даже угасла та тревога, которую я приметил у него на пожаре. Он весь как-то угас.

Неладно получилось, что он застал меня возле своего дома, я же не собирался за ним следить.

— Да вот, выдался свободный вечер...

Чарустин сочувственно улыбнулся.

— И вечер, и день — я всегда в вашем распоряжении. Я ждал.

— Вы ждали?

— Ждал! Мне известно, что Баландин настаивает на том, чтобы расследованием занялось ваше учреждение. К тому же у следователя прокуратуры я уловил некий оттенок подозрительности.

Он сам шел к нам навстречу. Это всегда интересно. Здесь может быть масса психологических оттенков. Например, прямой ход, попытка разведать боем, что нам известно. Обычное в таких случаях нетерпение.

— Вы один? — спросил Чарустин.

Опять крайне острый вопрос. Задавая этот вопрос, не высказал ли он опасение, что мы пришли за ним? Хм!

— Один! — ответил я Чарустину.

— Неофициальный допрос?

— Нет! Почему же... Расследование ведет прокуратура. Баландин действительно сделал нам некоторые представления. Но это же объяснимо, Василий Михайлович! Такое несчастье...

— Чем обязан я вашему визиту? — сухо и даже вызывающе сказал он.

Визита не было. Не объяснять же Чарустину, что ноги сами меня привели к его дому, а стало быть, и к случайной с ним встрече.

— Считайте нашу встречу случайной! — ответил я Чарустину.

Он грустно усмехнулся.

— Наш город невелик, а вы, товарищ Дубровин, в этом городе приметны. Поверьте, я не вижу ничего необычного в том, что катастрофой заинтересовалось ваше учреждение. Я рад, что встретил вас... Случайно! Я знаю, что у вас побывал Баландин. Он об этом всех и широко оповещал. Я ждал вызова — вызова нет. Самому идти — как будто бы и незачем... А надо бы! Надо! Баландин у вас побывал, в этом есть особенный смысл!

— В чем же вы видите особенный смысл?

— Мне