Илария - Габриэлла Залапи

ушел, как закрылась дверь номера. По щекам текут слезы. Мама не забыла меня. Я принюхиваюсь к пакету. Вижу, как ее руки кладут туда все эти шоколадки. Я решаю их собрать. На четвереньках, утопая в густом ворсе ковра, я нашариваю скомканный клочок белой бумаги.

«Илария. Очень прошу тебя, позвони мне и скажи, где ты. Чтобы позвонить, ты должна набрать все эти цифры. (Много цифр.)

Я люблю тебя и очень грущу, что так давно тебя не видела. Позвони мне, когда никого не будет рядом или когда папа крепко уснет. Целую тебя. Твоя мама».

Рука дрожит. Глаза телефона уставились на меня. Голос телефонистки отеля просит оставаться на линии. Сердце сильно колотится. Мамин голос уже близко.

«Извините, номер не отвечает».

* * *

Наша комната стала дырой во времени. Мы больше никуда не выходим. Папа перестал спать, он ворочается с боку на бок в постели, зажигает свет, разговаривает сам с собой, кричит, а мне запрещает ему отвечать. Если ты скажешь хоть слово, хоть одно слово… Он шипит это сквозь зубы. Много курит. В комнате нечем дышать.

Я прижимаю к себе Бирилло и укрываю нас с головой. С тех пор как я попыталась позвонить маме, а телефонистка меня выдала, папа много пьет и косится на меня подозрительно. Он говорит, что я предательница, что он мне больше не доверяет. Что я вся в мать.

В наказание он однажды вечером унес мамину посылку и вернулся с бутылкой виски. Я отдал шоколадки и коробку с красками бармену отеля. Так-то, будешь знать. У него двое детей. Представляешь, как они обрадуются? Он смотрит на меня с вызовом. Ты хочешь поговорить с мамой, да? Хочешь? Он снимает трубку.

Centralino[29], дайте мне ноль ноль сорок один. И дальше еще много цифр.

Папа протягивает мне трубку.

Тишина.

Алло?

Я слышу мамин голос. В голове все путается. Я не могу выдавить из себя ни слова.

Ты ничего ей не скажешь?

Я с усилием выговариваю «мама».

Илария! Как ты? Где ты? Ты получила мою посылку?

Да. Спасибо.

Ты сможешь нарисовать для меня картинки…

Да.

Где ты?

Папа низко наклонился надо мной, он хочет все слышать.

Не отвечай ей!

Я хочу отстраниться, но он крепко держит меня за плечи.

Ну, ты ей скажешь?

Что?

То, что сказала мне.

Что?

Что ты ее ненавидишь.

Кого?

Маму. Скажи ей, что ты ее ненавидишь.

У папы грозный вид. Я перестаю дышать.

* * *

На той неделе ты пойдешь в интернат.

Как?

Ты же не хочешь вырасти неучем?

Но…

Никаких «но». Все дети ходят в школу, и завтра мы пойдем покупать тебе форму.

Сегодня четырнадцатое января, день рождения Аны. Папа про него забыл. И сегодня же он ведет меня в интернат. Солнце припекает вовсю.

Мы стоим у двери, ждем, когда нам откроет дежурная монахиня. Пальцы на ногах мерзнут и так упираются в мокасины, что совсем онемели. Вот увидишь, пройдет время, и будет лучше, сказал мне папа, разносятся твои туфли. И прекрати шмыгать носом. Я же дал тебе платок, где он? Мои пальцы в кармане комкают ткань. Папа щиплет меня за щеку. Вот увидишь, все будет хорошо. Ты заведешь кучу новых подружек, только не забывай говорить спасибо и, главное, учись хорошенько.

Папа звонит несколько раз, и я надеюсь, что дверь никогда не откроется.

* * *

Дортуар. Подъем в половине седьмого. Расправить простыню, взбить подушку, сложить одеяло в изножье кровати. Умыться, одеться, прошагать по коридору, спуститься по лестнице в часовню, успеть к мессе ровно в семь пятнадцать. Давя зевоту, преклонить колени. Аве Мария. Молча пройти в столовую. Печенье, чай, убрать со стола, вытереть его тряпкой. Класс. Урок начинается в восемь сорок пять. Сиди прямо, поднимай руку. Окно, черная доска, окно. По небу плывут облака, похожие на цветную капусту. Перемена. Молитва перед обедом. Снова класс. Коридоры, коридоры, столовая, коридоры, дортуар. День заканчивается сухим «спокойной ночи».

Мою новую подругу зовут Клаудия, и, когда сестра гасит верхний свет, мы шепчемся. Она много рассказывает про старших братьев, про свою комнату дома, про бабушку, про всю свою семью. А я не могу вспомнить, какого цвета глаза у мамы. Голубые? Ореховые? Клаудия здесь уже три года. Мои родители не хотят лишней обузы, они столько разъезжают, что им некогда мной заниматься, так они говорят. Твои тоже? Мы больше не расстаемся. Когда идет дождь, стоим под навесом и смотрим, как падают капли в лужи во дворе. Нам нравится запах дождя, а главное, не хочется идти в библиотеку, где сестра Мария точит карандаши для раскрасок с Богородицей и Младенцем Иисусом. Она говорит, что полезно учиться держаться в рамках. Мы с Клаудией терпеть не можем раскраски.

Перед тем как уснуть, я нюхаю папин носовой платок и разворачиваю мамину записку, которую спрятала в дырочке на шее Бирилло, там, где порвался мех.

* * *

Я очень отстала и, пока моим одноклассницам дают уроки фортепиано и классического танца, наверстываю пропущенные занятия с сестрой Силианой. Она похожа на персик, розовенькая, кругленькая, с острым подбородком. Вьющиеся волосы с проседью выбиваются из-под покрова и похожи на корону. У тебя все получится, я помогу тебе, но и ты должна стараться. Соберись, Илария! Я повторяю за ней, считаю, вывожу буквы, делаю все, чтобы она была довольна. Вот видишь! Отлично! С этими словами сестра Силиана кладет свою пухлую руку мне на плечо, подбадривая, и тогда мне очень хочется укрыться в ее объятиях. Хочется сказать ей, что я забываю не нарочно, что слова падают мне в голову, как снежинки, и тают. Нет, нет, я не фантазирую. Но это сильнее меня, я все время думаю, как бы позвонить маме. Я не нарочно, честно. Я бы хотела все ей рассказать. Сказать ей, как я боюсь, что мама меня больше не любит. Так ведь и должно быть, правда? После того, что я ей сказала, она наверняка думает, будто я ее ненавижу. Она не может больше меня любить, правда?

Мне холодно. Я должна сказать маме, что папа заставил меня.

Эта мысль как будто открывает окно, но оно тут же захлопывается.

Если я хоть что-нибудь скажу маме, я опять предам папу.

Кажется, уже седьмую субботу подряд я жду папу в холле, куда приходят родители. Стою, а мимо идут все ученицы,