Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

Встречать его буквально все Сосновое собралось, кто не был в лесу.

– Ну, здравствуйте, товарищи переселенцы! Каково вам тут без меня жилось? Вот погодите, поднимусь на ноги, я вам еще сыграю!

Многие бабы потихоньку утирали глаза.

И вот Лидия Петровна стала его выхаживать. Добросовестно выхаживать. Постепенно он стал вставать на ноги, стал косить, да и не худо косил, такой крепкий на руки-то был, заездки забивал, рыбы много ловил.

Когда его привезли, у него фуражка армейская была, форма, ремни, портупея…

Ребятишки, любопытный народ, к нему приперлись. А он и рад. Так этот детсад от него с утра до ночи не выходил. Ребятишки даже за вином для него в лавку бегали.

А вино он любил выпивать с Иваном Ивановичем, учителем местной школы.

У Ивана Ивановича было шесть классов образования. Вот его списали из армии и направили в Сосновое. Ребятишек там было много, и все болтались неучами, про школу и учителей не слышали еще.

И вот слух прошел, что в Сосновое едет учитель. А кто такой учитель – никто из детей не понимал даже.

Как-то дети прибежали к Павлу Ивановичу, видят, сидит у него старик. Точная копия Мичурина. А Мичурина тогда знали все. По портретам в газетах. Бородка, шляпа, и в шляпе как гнездышко сверху провалено.

Обступили этого Мичурина, глазеют на него. Он и говорит:

– Ребята, наберите-ка мне черники.

Дети вскочили, побежали. Тут до черники сто метров буквально было. Набрали черники, кто во что. Приносят, он шляпу поставил, чтобы сверху туда, в это гнездышко, чернику положить. Ребята ему туда кладут, а он ест.

…И вот начались занятия. Лешке тогда было шесть лет, по возрасту он не подходил для школы.

Но как же, все идут: и Люська Резниченко, и Клавка Житьева, Васильченко ребята… все уже в классе. А Алексея Житьева там нет? И он пробился к ним силой, хотя его и не пускали.

Иван Иванович говорит ему:

– Пошел вон отсюда.

Он ни в какую. Потом ломится еще в дверь Вовка, брат двоюродный. Он опоздал к уроку.

Иван Иванович:

– Опоздавших не пускаем…

И пока он с Вовкой занимался, выталкивал его, а Вовка лезет и лезет, Лешка между ног у него и – на печку. Печка посреди класса стояла. Уж, думает, с печки-то он его никак не сгонит.

А у Вовки – охапка моркови с собой. Дети тогда любили морковью похрустеть. И вот он эту морковь учителю сует, чтобы тот пропустил его. Взятка!

Иван Иванович морковь взял, а не пускает, но Вовка все равно прорвался. Сильный был, хоть и маленький. И Лешку он также не смог выгнать с печи.

Лешка на печке разлегся, смотрит, как учитель урок ведет.

Смотрит Лешка, а учитель начал какую-то ерунду городить. Какие-то палочки, крючочки, кубики, кружочки показывать. Потом до цифр дело дошло.

Стал он спрашивать у Клавки Житьевой да Люськи Резниченко, а они уже переростки, им по 8 лет, а в школе не бывали: «Какая это цифра?»

А они не знают, не могут запомнить. Дошло до девяти. Ну, не знают и все.

А Лешка сверху смотрит и думает: да чего тут не знать? Ему эта наука легко дается. Вот он и говорит с печки:

– Девять это!

Учитель посмотрел на Лешку, подумал и говорит:

– Верно, слезай, садись за стол.

Лешка, как воробей, слетел с печки, сел рядом с Вовкой, слушает, что дальше будет.

Учитель морковь со стола убрал и говорит:

– Сейчас, дети, будет урок пения.

Все оживились. Все частушек много знали и других песен, которые на гулянках пели родители: «Шумел камыш…», «Хас-Булат удалой…»

– Ну, давай ты, Люся!

Собиралась на гулянку,

Мне наказывала мать:

«Сотона вертиголовая,

Приди хоть ночевать…»

– Достаточно, – сказал учитель. – Ну, вот ты, Володя, руку тянешь. Какие песни ты знаешь?

– Выхожу и начинаю, – запел Вовка противным козлиным голосом, – а в кармане молоток, неужели не заступится двоюродный браток…

– Нет, – говорит учитель, – неправильно вы поете. Нахватались всякого мусора. Нужно песни петь настоящие.

А никто хороших-то настоящих песен не знает… Да, видимо, он и сам петь не умел. Но поставил в дневнике девчонкам, которые пели, как комары зудели: «Хорошо поют».

А напротив этого класса жил Павел Иванович Филин. Лидия Петровна купит Павлу Ивановичу от большой любви граненую бутылочку водки. Павел Иванович Ивана Ивановича зовет в гости, и дети за ним – весь выводок.

Вот они сядут за стол, начнут свои разговоры, а ребятам газет на пол настелют, они и ползают по ним, знакомые буквы ищут. А особенно ищут карикатуры на Гитлера, Геббельса… Геббельса и Гитлера тогда рисовали в виде обезьян. Найдут ребятишки карикатуру и катаются по полу, ухохатываются:

– Вот такие они и есть, образины.

А Иван Иванович с Павлом Ивановичем зашибают. А у Павла Ивановича хороший голос был, пел очень громко. Выпьет рюмку-другую, запоет «По долинам и по взгорьям».

– А ну, орлы, становись!

Ребята скорее строиться и маршировать. Всем охота фуражку его на себя водрузить. Но фуражку он свою отдает тому, у кого отец погиб на фронте.

Дальше построит детей в колонну:

– Равняйсь! Смирно! Марш!

Учителя только улыбаются, глядя на новобранцев таких. Кто в соплях, кто в рваных штанах, кто босиком и ноги в ципках…

Павел Иванович кричит:

– А ну, запевай.

Тут дети и рады глотки драть.

Так вот и учились в Сосновом. Весной Иван Иванович говорит: «Первый класс вы закончили, я вас перевожу…»

И все стали думать: куда это он нас переводит? И вообще, что это такое «перевожу»?

– Вот задачка. А… во второй класс.

А понятия, что это такое – второй класс, ни у кого нет. Никто ни писать, ни читать не умеет.

И вот лето прошло. Иван Иванович после летних каникул приезжает, сообщает, что все во втором классе. И он опять начал попивать с Павлом Ивановичем, а дети – одни, брошены.

Им уже скучно стало бездельничать, неинтересно.

Но скоро Иван Иванович помер – бедолага, похоронили его. И осталась сосновская школа без учителя.

В школу уже не надо ходить, ну, и ладно. Все поняли, что школа – это бог знает что. Это неинтересно.

И тут присылают в Сосновое настоящую молодую учительницу Ольгу Ивановну. Вот она-то и стала для Васьки и всех остальных детей Соснового первым учителем на всю жизнь.

– Вы, говорит, во втором классе, а