Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

он просыпается от холода и ужасного сушняка, то идет на кухню, долго пьет холодную воду прямо из-под крана, достает из пластиковой коробки и доедает последний, уже успевший засохнуть ролл с огурцом, смотрит в окно на растущую во дворе маленькую, чахлую, но все же цветущую вишню и думает о кризисе среднего возраста. Или о написанной, но не защищенной диссертации. Или о смысле существования, которого, как известно, нет. Или о детях, которые если бы родились, то сейчас уже заканчивали бы школу. Потом вытаскивает букет ирисов из вазы, ломает его и засовывает в мусорное ведро. Во всех вещах важен их конец.

Скелет недоразвитого поросенка

Музей!.. Любите ли вы музей, как люблю его я, то есть всеми силами, которые остались от каждодневной суеты у человека уставшего, замученного работой, толкотней в метро, гипертонией, ипотекой, начальством, сослуживцами и семьей? Любите ли вы запах старинной мебели, толстых книг в переплетах из телячьей кожи, особенной музейной пыли, скрип паркета, тихих и вежливых музейных старушек, незаметно сидящих на своих неудобных стульях в углах залов, но в самый неподходящий момент вырастающих перед объективом вашего фотоаппарата со словами «а вот эти экспонаты фотографировать нельзя»?

Любите ли вы подолгу рассматривать какую‑нибудь огромную картину маслом или крошечную акварель, уносясь воображением внутрь золоченой рамы, или вам нравится, обходя со всех сторон витрину с побитым молью военным мундиром, представлять себя одновременно уланом, кирасиром и кавалергардом в блестящей каске, или в интерьерах купеческого особняка вы, точно наяву, вдруг увидели, что вы купец первой гильдии и ваша дородная супруга в кружевной мантилье наливает вам в чашку кузнецовского фарфора чай со сливками, или вы вспомнили, что у вашей бабушки была точно такая же чашка, или, если вы дама, мысленно примеряете на себя вон то желтое атласное платье в тонкую зеленую полосочку и натурально чувствуете, как в бока впивается корсет, или у вас руки чешутся это кресло передвинуть ближе к окну, а диван…

Впрочем, может, вы вовсе не охотник рисовать в воображении разные картины и в последний раз заходили в музей много лет назад, еще студентом, и совсем не для того, чтобы рассматривать пыльные экспонаты, а целоваться с девушкой, спрятавшись за какой‑нибудь огромный шкаф красного дерева в зале дворянского быта. Хотя бы и так…

Ступайте, ступайте в музей. Укройтесь в нем, притворитесь его экспонатом, устройтесь на работу музейной старушкой, но не выходите из него туда, где ждут вас работа, толкотня в метро, гипертония, ипотека и сослуживцы, которые вместо того, чтобы работать, обсуждают покупку желтых атласных платьев в тонкую зеленую полосочку или антикварных чашек кузнецовского фарфора.

* * *

Все же она итальянка. Не знаю почему. Может, потому, что на заднем плане растут две пальмы. Хотя глаза не карие, как у итальянок, а зеленые. Рама темная, массивная, мореного дуба. Само полотно небольшое, но детали выписаны так, что хоть в микроскоп рассматривай. Говорят, что привез эту картину в наше захолустье в восьмидесятых годах позапрошлого века из‑за границы какой‑то купец первой гильдии. Ездил он туда то ли по торговым делам, то ли лечиться от меланхолии, а как вернулся, дело свое прибыльное продал и стал жить на проценты от капитала. Жил он одиноко – ни жены, ни детей. Завел дома собственную картинную галерею. Пожил он, пожил и помер аккурат перед началом Первой мировой, а картины свои вместе с домом завещал городскому музею. Наследники, понятное дело, возражали. Судились и даже отсудили какие‑то серебряные подсвечники и китайскую вазу эпохи Мин, но эта картина ушла в музей. Ну а потом началась война и за ней революция.

Сначала она вообще не понимала, что происходит, потому что русского не знала, а посетителей приходило очень мало. Учиться не у кого. Все‑таки, мало‑помалу, начала понимать. Кое‑как разобрала разговор двух офицеров. Они на отдых после ранения приезжали и зашли от скуки в музей. Пришла в ужас. Пряталась в доме и подолгу не выходила. Гуляла в саду ночами. Но никто и не замечал – не до того было. Ее дом ветшал. Зимой восемнадцатого года печей в музее не топили – дров не было. Кракелюры покрыли фасад, стала облетать штукатурка, и по кирпичной кладке пошли трещины. Сад и вовсе вымерз. Почти всю деревянную мебель в доме она перевела на дрова. Оставила только самое необходимое – кровать, обеденный стол и несколько стульев.

Так прошло полгода или год. Явились не запылились комиссары в пыльных шлемах. Стали выкидывать, воровать и продавать классово чуждое искусство. Она решила маскироваться. Порвала часть платьев в лохмотья и вырядилась в них. Притащила откуда‑то корыто, поставила его перед домом и притворилась прачкой. И все равно картина не понравилась какому‑то уездному луначарскому. Лицо у нее было совсем не прачечное. Выручил юноша, почти мальчишка, в кожанке и с деревянной кобурой, достававшей ему до колена. Засмотрелся на нее. Все же она была еще хороша, несмотря на тряпье и лохмотья. Волосы иссиня‑черные, длинные. Днем она их в пучок убирала и распускала только ночью. А он ночью и увидел. Охрана спала, а он ходил со свечой по залам, пока не наткнулся на нее. Она замерла. Мальчишка сел напротив картины на стул и смотрел, пока не задремал. Она быстро убрала волосы под грубый платок.

В конце тридцатых музей закрыли. Директора куда‑то увезли, а нескольких старушек‑хранительниц распустили по домам. И в доме стал помещаться архив местного отдела НКВД, разросшийся, точно опухоль. Она слушала, слушала разговоры канцеляристов и седела.

Года через три архива не стало. Исчез в одночасье. Была страшная суматоха, за окнами слышалась пальба, папки с бумагами выкидывали из окон во двор музея и жгли. На следующий день в дом пришли черные мундиры и начищенные сапоги. Она услышала немецкую речь. Беспорядочные выстрелы на улице прекратились и начались упорядоченные, в четвертом часу утра, в подвале. Так продолжалось года три. Летом сорок четвертого картины переписали и стали готовить к отправке в Германию. Почему ее не взяли – неизвестно. Может, потому, что висела она в самом дальнем зале, в полутемном закоулке, а может, потому, что никому не нужен был пейзаж с полуразвалившимся домом и старушкой, копающейся в своем огородике среди грядок с капустой и картошкой. Но, скорее всего, потому, что в ночь перед отправкой кто‑то снял картину со стены, завернул в мешковину и унес…

Можно купить билет и обойти всю галерею самому, поскрипывая рассохшимся паркетом. А можно оплатить экскурсию, и тогда