Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

Не любовь, не привязанность, не чувство долга удерживают Павловского возле нелюбимой, вызывающей даже раздражение женщины — боязнь потерять покой, налаженный быт. В конце концов, страх, что пришлось бы с кем-то чем-то поделиться. Взять — да, пожалуйста. А дать… Однако встреча с Милой что-то все же изменила в Павловском, что-то сломала в его психологии (в повести Э. Кундышевой — это смерть Женьки), и есть надежда, что и Павловский, и Вадим придут, если еще не пришли, к осознанию простой и вместе с тем очень, очень непростой истины: ничто не дается нам даром, за все надо платить, и чем дольше мы не хотим согласиться с этим, тем больше будет счет, ибо потеря близких людей, их душевное равновесие, их покой, их отчаяние — высокая плата за равнодушие и собственный эфемерный покой.

Рассказ Владимира Насущенко «Таня» сюжетно во многом повторяет рассказ Оскотского: тоже командировка, тоже случайная встреча и тоже поездка в гости к этой случайной знакомой. И даже тоже за город! Но насколько же «неблагополучный» Корольков чище, глубже и выше Павловского. Да, и Корольков ищет покоя, душевного равновесия, жаждет гармонии бытия, однако он готов и поступиться всем этим — и в общем-то поступается, — понимая себя обязанным людям, а не людей обязанными ему. Возможно, он уходит от своего счастья. Но уходит не потому, что это было бы  т р у д н о  и  у т о м и т е л ь н о  ему, а потому, что у него нет уверенности, сможет ли он дать счастье другому человеку.

Это не случайное, не сюжетное несовпадение. Это различные нравственные установки, различная жизненная «философия».

5

Отрадно, что молодые не скользят по поверхности явлений, не «снимают сливки», но настойчиво (с переменным успехом) «копают вглубь», исследуя скрытые, а подчас и скрываемые истоки общественного, социального сознания. Отрадно хотя бы уже потому, что в этом прослеживается традиция русской литературы, для которой человек с его личными, интимными заботами никогда не был «вещью в себе», всего лишь одним из объектов изображения, лишенным тесной связи с окружающим миром, с конкретной действительностью. Человек, личность в равной мере является продуктом эпохи и ее созидателем. Что бы там ни говорилось о преемственности поколений, у каждого поколения, кроме общих, исконных и непреходящих проблем, есть свои проблемы и противоречия, а их успешное решение и распутывание возможны только на том уровне, на каком они возникают.

Никто не решит сложной психологической коллизии, возникшей в отношениях трех друзей из повести Михаила Кононова «Теплая, теплая весна». Никто посторонний. Только они сами.

«Да, разумеется, мы уже не вместе, давно не вместе. С того ли дня, когда я впервые пошел в театр с Зоей, или, может быть, с той ночи, когда Малина не спал, впервые узнав от жены все, о чем и самым близким друзьям не говорят, — мы не вместе, хотя и я, и Борька хотим сейчас одного — пусть у обоих нас будет отнято столько, чтобы можно было нашему другу потерянное вернуть. Но никто не может облегчить груз на твоих плечах, потому что никто за тебя не взглянет тебе в глаза и не скажет всей правды…»

В этом, на мой взгляд, главное. Это квинтэссенция повести. Уходит, как это ни грустно, детское, юношеское, начинается подлинная, собственная жизнь, полная сложностей и противоречий, редких счастливых обретений и горьких разочарований, и тут обнаруживается, что не все из прошлого нужно нести на себе и с собой. Нужно — в себе…

Герои повести пытаются вернуть невозобновимое, они все еще как бы играют в жизнь, не желая поверить, что время игр ушло и наступила пора поступков.

Михаил Кононов пишет емко, добротно, проза его лишена внешних красивостей, по-настоящему реалистична и в меру живописна. И все-таки повесть «Теплая, теплая весна» производит впечатление слишком уж рассудочное, впечатление некоторой искусственности, заданности. Какая-то малость мешает непосредственному восприятию, которое делает читателя не просто свидетелем, сторонним наблюдателем событий, но их соучастником. Не знаю, в чем тут дело. Может быть, в том, что Кононов не только прозаик (по-моему, сложившийся прозаик), но и критик?.. Он слишком знает, КАК надо делать вещь, и это знание сковывает его творческий темперамент, ибо вольно или невольно он, работая, скажем, над повестью, прочитывает ее глазами критика. А иногда, наверно, полезно забыть все, что знаешь, и довериться чувству. Впрочем, это не самый большой «грех» и дай, как говорится, бог, чтобы молодые «грешили» только на таком уровне.

Еще совсем недавно критика имела все основания укорять молодых за невнимание к общественным, социально значимым темам. Думаю, что это был период накапливания молодыми знаний, период приобретения и осмысления собственного опыта, когда повышенное, обостренное внимание к своему Я на какое-то время делается самодовлеющим. Это вполне естественно, ибо писатель не просто нечто  о т о б р а ж а е т, но, главным образом, в ы р а ж а е т. Отсюда неизбежное: чтобы понять и объяснить происходящее вокруг, надо понять себя. Иначе мир, создаваемый (или воссоздаваемый) писателем, будет условен и схематичен. На сцене можно обойтись условными декорациями, условными костюмами, вообще условным  ф о н о м — там звучит живое слово, актер вступает в непосредственный контакт со зрителем. В литературе такой контакт исключен, и потому лишь правдивое изображение действительности, ее реалий рождает доверие читателя. В силу множества причин, в том числе и объективных, литература какое-то время занималась поисками «человека среди людей» и даже решением — на доступном ей уровне — насущных проблем общественного бытия в целом. Сегодня литература занялась поисками человеческого в человеке, то есть обратилась к личности современника, к его духовному, нравственному состоянию.

Пристальный, внимательный взгляд в глубину явлений, взгляд в человеческую душу является, по-моему, отличительным свойством молодой прозы. Разумеется, и здесь молодые не первые — недаром же литературу называют человековедением, — но для молодых это особенно характерно. Их уже не удовлетворяет увеличительное стекло, они работают с микроскопом, ибо в литературе, как и в науке, познание фундаментальных, общих законов бытия возможно лишь через познание частного. А в человеке нет ничего второстепенного. В человеке все главное. Но не все, далеко не все лежит на поверхности…

Вот повесть Николая Коняева «Два дня, ночь и утро». По первому впечатлению — это сугубо «производственная» повесть с традиционным конфликтом, с традиционной же расстановкой «положительных» и «отрицательных» героев. Эти функции, если принять повесть именно, и только как «производственную», выполняют Саша Карнаухов, молодой сварщик, и Юрий Иванович Очкарев, тоже сварщик, но более опытный. Однако все, что происходит на работе, и даже нежелание Очкарева