Сценаристка - Светлана Олеговна Павлова

— Ян, Роман Дмитриевич на тебя вчера жаловался. Пальцы слабые, витаешь в облаках. А какого Лядова ты прогуливаешь дирижёрский факультатив? Ты вообще знаешь, что я сделала, чтобы тебе ассистентуру в театре организовать? Такое не случается со студентами. А тебе принесли. На блюдечке.

— Да-да, с голубой каёмочкой…

— Ты пререкаться мне будешь? Это шанс, Янчик. И этот шанс нельзя просрать. Я сколько раз говорила: надо Шопена долбить для техники. А ты не Шопена долбишь, Янчик. Ты по девкам шляешься. Ты не понимаешь, что всё нутряное своё убиваешь, на чушь эту тратишь?

Роза Брониславовна была человеком редкого воспитания. Просто это воспитание предназначалось не для всех.

Зое было жаль Яна, и, чтобы хоть как-то подбодрить, она предложила ему заняться сексом. Вообще-то идея секса в семейном гнезде бойфренда Зое не сказать чтобы нравилась: они ночевали у Розы Брониславовны не впервые, но одолеть неловкость всё равно не получалось. Как тут расслабишься, когда из соседней комнаты слышится: «Ни ритма, ни строя. У нас тут филиал училища дэбилов?»

Зоя вслушивалась в слова, адресованные ученикам, и чувствовала, что это её оценивают прямо сейчас. Её сексуальный перформанс. А может, и всю жизнь.

Лёжа лицом к стене, он вяло пробурчал, что у него нет с собой презервативов.

— А в квартире не может быть?

— Мне у неё попросить? — он хмыкнул и продолжил смотреть в стену.

Справедливо, подумала Зоя. И забила на предосторожности. Поддержать его в ту минуту было важнее, чем риск.

Теперь, сидя в кофейне, где Зоя в ужасе ожидала свой анализ на ВИЧ, ей казалось, что именно в ту ночь она совершила нечто страшное, непоправимое. Что именно в тот самый, единственный раз Ян передал ей инфекцию, и она прямо в эту секунду начинает подъедать её иммунитет. Зоя многое бы отдала, чтобы вернуться в прошлое и возразить ему в ответ: «Да, пожалуйста, у этой прибабахнутой секс-то случается явно чаще, чем у меня» (у неё и вправду бывали любовники).

Наверное, дело в том, что, когда проводишь много времени в таких квартирах, начинаешь думать, что её обладатели — люди под куполом. Здесь не может быть иммунодефицита. Гонореи, гепатита и сифилиса. Не может быть пожара, потопа, трагедий. Максимум — скандал с битьём посуды на фоне жарких дискуссий о критериях настоящего искусства. Тут все — приличные люди, люди нашего круга. С такими не случается ничего плохого. Никогда.

Зоя спрашивает себя: зачем, ну зачем я сделала это?

Хотела вытащить Яна из боли.

Ян же, напротив, боли жаждал. Зоя хорошо помнила: она тогда была сверху, Ян посмотрел ей в глаза и попросил: «Въеби мне по лицу». Зоя изумилась всему сразу: непривычной для Яна лексике (во всяком случае, при ней он никогда не выражался), резкому переходу на «ты», самой просьбе, тому факту, что она была озвучена под раскатистое «А теперь увеличиваем расстояние на октаву!», отсутствию у Розы Брониславовны хоть намёка на похмелье. Они накануне пили втроём, Роза Брониславовна одна осилила почти половину бутылки коньяка, обозвав молодёжь «слабаками».

Пережив смущение (ей такого ещё не доводилось), она всё-таки дала ему пощёчину — не в сексуальном контексте, а припомнив, как на той неделе он не отвечал ей на сообщения два дня, а на предложение увидеться написал «посмотрим». Ян не изменился в лице. Только спросил: «И это всё, на что ты способна?» И она дала снова. А потом ещё. И ещё.

Они лежали после, Зоя расспрашивала Яна о музыке. Спросила, а для чего, по его мнению, это всё. Он ответил: «Знаешь, я когда в консе десятый час сижу, не обедав, у меня такое истощение начинается на грани с удовольствием. Не думаю, что это можно понять».

— А почему ты сразу на дирижёра учиться не стал?

— Дед говорил, так буду лучше понимать людей в оркестре. Только после окончания специальности.

— Мм.

— Да нет, он прав. Я и сам ещё к тому моменту, ну, к окончанию училища, не наигрался. Я вообще просто играть хотел, музыкой заниматься. Сочинять.

— А теперь?

— А теперь мне не положено.

После того вечера Ян сник, закрылся. Он объяснил: с ним такое всегда, если его с кем-то сравнивают. И на следующий день, в качестве компенсации, начал репетировать в три раза больше, чем вчера. Кажется, Роза Брониславовна догадывалась об этой особенности внука.

Ян перестал убивать свое нутряное на это (на Зою, на их с ней любовь). Начал долбить Шопена для техники. В переписке на Зоин вопрос «когда увидимся» всё чаще звучало «не знаю», а следом одна из причин: факультатив, отчётник, балетная репетиция. Он удалился из всех мессенджеров, оставив одно окошко коммуникации — смс-сообщения. Он часто так делал, чтобы ничего не отвлекало, опасался заходить в интернет, чтобы не увидеть, как играют коллеги. Ян считал, что в подсознании остаётся энергетика исполнителя.

Общение на «вы» прекратилось. Вместе с «ты» в разговоры пришли скучные подробности быта, какие обычно не волнуют счастливо влюблённых людей.

Они встречались всё реже, да и вряд ли можно было сказать, что на этих встречах он присутствовал чем-то кроме оболочки. Он был рассеян, невнимательно кивал, ходил по дому в наушниках, и Зое виделся в них предлог, чтобы с ней не говорить. Как бы уважительная причина. Он закатывал глаза, размахивал рукой, учил. Надолго залипал над партитурой, роняя в неё свои, очевидно, гениальные пометы: скупо, драматично, наотмашь, с жаром (Зоя подглядывала). Она подглядывала не только туда. Однажды вообще потеряла стыд и открыла его блокнот, в котором увидела выписанные фразы:

Я бы хотел понравиться разве что Богу, а до публики в зале мне дела нет.

Наверное, готовился к будущим интервью.

Блокнот лежал рядом с теми самыми книгами по философии. Порядок в стопке был таким же, как и впервые, когда Зоя оказалась в этой комнате. Ну, занят, видимо, решила она.

Справедливости ради, нагрузка у Яна правда была колоссальная: госы по специальности фортепиано, откуда он выпускался, вступительные на дирижёский факультет, куда он поступал на второе высшее. А шанс на свободный вечер, получается, целиком и полностью в руках инспектора оркестра, ответственного за расписание. Планировать дальше воскресенья не получится. Да и куда тебе планировать. Нет у тебя другой жизни, нет, и всё.

Зоя жалела его: всю молодость вынь да положь вот сейчас, на это всё. И никакой уверенности, что за этим всем есть будущее, есть надежда.

Он репетировал часами, а в перерывах