Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– Что я – дичь, что ли, чтобы по мне стреляли?

– Никогда не знаешь, когда приходит недобрый час, сынок. Доброй ночи!

В соответствии со словами старца, попадья принесла мне глиняную миску с бобами, а также деревянную тарелку, чтобы бросать туда черные ростки, которые предстояло разгрызать моим зубам. Я приступил к работе. Попадья занялась во дворе кроликами, а священник молча перебирал четки. Время, прошедшее так, в полумраке, показалось мне вечностью.

– Достаточно. Теперь у нас есть что приготовить на завтра. Зажги светильник, попадья, и поставь ужин на стол.

Я собрался уходить.

– Нет! Нет! Ты себе на еду заработал.

Мы уселись за низеньким круглым столиком, попадья положила на скатерть пару размоченных сухарей, поставила миску с солеными маслинами и кувшин с вином. Священник благословил еду.

– Ешь. Не стесняйся… Погоди-ка, есть у меня и просфорный хлеб.

Он сунул правую руку в большой, словно мешочек, карман подрясника и вынул оттуда круглый хлебец из отборной муки, пахнувший мастикой[15]. Затем он снова сунул туда руку, вынул горсть крошек и бросил их себе в рот. Несколько крошек запутались у него в бороде. Священник тоже принялся жевать, словно кролик, не выказывая при этом ни голода, ни удовольствия.

«Вот что значит святость, – подумал я. – Есть безмятежно и насыщаться несколькими крошками, как птица».

Я попробовал сделать то же самое. Затем я вытер губы тыльной стороной ладони и обратился к попадье:

– Можно взять немного воды?

– Налей. Не нужно спрашивать.

Кувшин стоял высоко на подставке, рядом с зеленым тернием. Я налил воды в стоявшую рядом медную чашку. Я пил, рассматривая обстановку дома. Что там было из утвари? Небольшая глиняная кадка с маслом, бочонок с вином, постель на каменном выступе… На стене висели две или три иконы и гравюра: «Взрыв Аркади». Настоятель Гавриил стоял с факелом у бочек с порохом, устремив взор ввысь: он приготовился поджечь порох. Вокруг него толпился народ, словно в церкви[16]. Я попытался отыскать там отца Янниса. Должно быть, это был мальчик, который, ухватившись за юбку матери, смотрел на бочки, ожидая увидеть, как взметнется вверх пламя…

Старец, по-видимому, догадался, о чем я думаю.

– Кого Бог возлюбил, того Он закалил в горниле своем. Таким ведомо, где обрести затем прохладу. Люди смотрят на них и говорят: «Полоумные». А Бог смотрит на них и говорит: «Они – очи мои в сотворенном Мной мире».

– Ты знаешь, старче, что я потерял отца и мать?

– Это и было твое горнило. Ржавчина спала с тебя. Я был в твоих летах, когда увидел, как мои родные пылали, словно лампады, в Аркади. Их смерть озарила меня, словно солнце. Не мог я больше жить в мире и стал священником. Так же поступили и некоторые другие, спасшиеся тогда от огня.

– Довольно о печальном, – сказала попадья. – Душа детская как мелисса: если причитать над ней, она расцветает.

– Должно быть, она была ребенком в другой жизни? – спросил я.

– Ну и наблюдательный же ты! – сказал старец.

– Нет, это тетя мне сказала, что многие животные и растения были когда-то людьми.

– Это Русаки сказала? Может быть. Может быть.

До слуха нашего донесся душераздирающий крик. Я и вправду почувствовал, как душа моя разрывается.

– Слышала их? Снова завели причитания, – сказал отец Яннис и нахмурился.

– Это родственницы Спифурены, – пояснила попадья. – Каждую ночь собираются у нее в доме, оплакивают Илиаса и проклинают убийцу.

– Думаю, это величайший грех – не открывать дверь Смерти, когда она приходит, – сказал старец. – Это – бунт Люцифера!

Я содрогнулся. Не знаю почему, мне вспомнилась мама.

9.

Лежа в постели, я слышал, как тетя кормит во дворе кур. Она созывала их всех, каждую по имени, и бросала им корм. «Хохлатка!.. Рябая!.. Гребенчатая!.. Обутая!.. Бесхвостая!..». Я понял, что она уже миновала решительный поворот и возвращалась в мир. Несколько дней до того казалось, будто она язык проглотила. И ее домашние животные тоже были печальны, потому что лишились своей хозяйки.

Как было уже сказано, на животных тетя смотрела как на людей, которые либо совершили тот или иной проступок и лишились за это человеческого облика, либо не успели еще стать людьми. Волк был для нее кир-Николо́с, лиса – кира-Мария, пеликан – дядюшка Фома, дрозд – кира-Ри́ни… В разговорах она зачастую упоминала о Глухом, о Хлебнике, о госпоже Попадье, о Чертополохе, о Маркосе, о Ткаче, о тетушке Бродяжке, о Хаджи-Светоче… Все это были животные или насекомые, как, возможно, вы уже и сами догадались по их именам, а именно в перечисленном мной порядке: мышь, черепаха, ласка, осел, мул, паук, блоха, петух. Были, конечно же, и многие другие.

Воспринимая животных как людей, тетя Русаки зачастую и у людей замечала качества, присущие животным. У одного был яд за глазами, как у змеи. Другой спал весь день напролет, как еж. Спифурена была кровожадна, как ласка… Из качеств, присущих животным, тетя подмечала не только отрицательные: так, заботливая мать кормила своих детей «птичьим молоком», как голубка птенцов. (Считается, что в зобу у голубки образуется особое молоко, которым она кормит своих детенышей, пока у тех не окрепнут крылья.) Даже растениям был присущ дух Божий: их душу называли Зеленовласой! Тетя возводила их в ранг живых существ и говорила о них так, как о животных или о людях: кукуруза была «муравьиноголовой», пшеница – «с торчащими усами» (не такой ли, как старик Фо́тис с всколоченной бородой?), сад – «жаждущим»… Благочестие не мешало ей называть Богородицу Кира-Мано́лисса, Кормилица, Ласточка, Платаньо́тисса (то есть из деревни Платанья́с), а святых – разными именами, подобающими только людям. Так, святого Георгия она называла Суровым и Поножовщиком, святого Трифона – Угрюмцем, святого Иоанна Предтечу – Собирателем Душицы (день его праздника приходится на конец июня, когда собирают душицу), святого Иоанна Богослова – Разбивателем Горшков (однажды у нее треснул горшок, когда она налила туда горячего сусла), святого Николая – Повстанцем (он покровительствовал повстанческим кораблям во время восстания 1866 года), архангела Михаила – Давильщиком, святого Афанасия – Грязноногим (не знаю, по какой причине). Даже неуловимый Святой Дух она называла Святым Пламенем… Мир был сотворен по мерке человеческой: одним существам предстояло подняться до уровня человека, другим – спуститься.

Даже поднимая глаза к небу, тетя Русаки видела там звезды так, словно это были люди или животные. Там, вверху, она видела Трех Волхвов, Полуночника