Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

Вот есть просто массовое заболевание: было пять процентов больных, а вдруг стало пятьдесят. Ну как сейчас у нас: вдруг стало восемьдесят шесть процентов этих одобряющих – с чего бы? Если смотреть таким образом, важна не причина, а как это лечить…

– Я полагаю, вам тоже больше нравится во Франции? – спросил меня Хи, разглядывая черно-белую девушку, перед которой он останавливался, наверное, уже в третий раз. – А что вы тогда сидите здесь? Все, кто хотел уехать, уже так и сделали.

– Почему вы решили, что я хочу уехать? Почему вы ставите знак равенства между тем, что мне здесь что-то не нравится – например эти восемьдесят шесть процентов, и желанием свалить?

– А что, восемьдесят шесть процентов – разве они виноваты в том, что вы их не любите? Мы с Лией тут посмотрели как-то в ординаторской ваши сериалы, но долго это выдержать не выйдет… Вы думаете, можно любить людей и скармливать им такое?

– А Фуко… – Голубь попытался снова достать коробочку с транквилизаторами, но они плохо работали в такой наэлектризованной атмосфере.

– Что-то я там не расслышала про любовь к людям? – крикнула Лиля из кухни, откуда уже разносился такой запах, какой человека любой нации, кроме русского, сразу заставил бы забыть о войне. – А ты любишь людей, Хи-хи? Да ты их, словно машины на конвейере, только потрошишь и заштопываешь и даже лиц не видишь…

– À table, à table, je vous en pris. – Анри тащил из кухни салат. – За стол, за стол!..

Еда все-таки требует какого-то перемирия, и мы расселись.

– Шампанское? Это винтаж две тысячи третьего года, деми-сек.

– Мне водки, – сказал Михиладзе, сам берясь за бутылку.

Анри наливал Lila, а Голубь сказал, зардевшись:

– И мне тоже, как Лиле. Ужасно люблю шампанское, я ведь сам из Ярославля…

– Итак, – сказал Хи, махом опорожнив свою рюмку, а закусывать он пока не спешил, – к вопросу о Крыме. Мы были вынуждены это сделать, потому что, если бы Россия этого не сделала, через год там была бы уже база НАТО.

Анри некоторое время жевал салат – внимательно, словно там могли попасться кости.

– Вы первым заговорили об этом, – сказал он наконец. – Сегодня я хотел всего лишь поблагодарить вас за великолепную работу, а Крым для вас, я знаю, это вопрос довольно болезненный. Но если вы хотите знать мое мнение… Даже если бы НАТО устроило там базу, Крым же большой, почти как Франция, и эта база никому не помешала бы прекрасно проводить там les vacances. Не более чем российские, которые там и так были. Почему у вас считается, что кто-то все время хочет вас захватить? Если вас захватить, то придется кормить целую ораву чужого народу – никто не станет этого делать в ущерб своим…

– Поэтому-то вы и выжидаете, пока мы вымрем благодаря политике ваших марионеток, то есть наших либералов… Посмотрите, что они уже сделали с медициной.

– Франция вполне либеральная страна, но у нас со здравоохранением все в порядке.

– Во-первых, я в этом не уверен. Я ведь поездил в свое время, был зомбирован идеями либерализма. Во-вторых, не факт, что то же самое хорошо для России, мы особая страна. В-третьих… пошевелите-ка пальцами правой руки.

– Вот так? – удивленно спросил Анри. – Ой!..

– Что, больно? Зато работает! А если бы вы поехали в их хваленую Американскую клинику, было бы не больно. Зато она у вас бы и не работала, и вы бы с ней проходили всю оставшуюся жизнь, как тюлень с ластой. А знаете почему? Потому что в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году после Первого меда я попросился в Афганистан. Я был еще пацан, но мне там доверяли сложнейшие операции, потому что некому было их делать – раненых был вагон, а врачей не хватало. Я делал десятки операций в день. Я оперировал всех, в основном после мин – солдат, офицеров, гражданских, детей, даже духов. Я собрал заново столько костей, что их хватило бы на целое кладбище. Я вынул из людей столько железа, что его хватило бы на гусеницы для танка. Вот вы говорите, что это была ошибка, что мы увязли и потеряли там только убитыми четырнадцать тысяч человек? А я вам скажу: всего-то четырнадцать тысяч? Зато мы несли свое знамя и патриотизм и долг не были тогда для нас пустыми словами, как теперь…

– Тебе просто хотелось от Беллы Исааковны сбежать хоть куда, – сказала Lila. – Хотя всякий романтизм имеет под собой это простое человеческое желание: бежать отсюда – хоть куда, скорей, потому что это же невыносимо!

– Не смей трогать мою маму, она к тебе всей душой!.. Маму и родину не выбирают.

– А у меня нет родины, – сказала она. – Это вам приходится всюду таскать за собой этот чемодан без ручки, а у меня его взрослые дяди отняли. И я не жалею: с пустыми руками я теперь просто человек, свободный человек.

– Это перевести?

– Как хотите, вообще-то это не ему. Да он и не поймет, наверное.

– Мы говорили о Крыме. – Анри, вертя головой, попробовал успокоить разговор, но вышло еще хуже. – Я мало понимаю в международной политике, но с экономической точки зрения это было не лучшее решение, и вы это скоро поймете…

– Ну нет! – закричал Хи таким голосом, что тетя Рая, если бы она была все еще там, решила бы, наверное, что ее зовет труба архангела. – Вот так же вы рассуждали и в тысяча девятьсот сороковом, склонив шею перед Гитлером!

– Переведите, Nicolas, почему вы перестали переводить? Он говорит что-то о режиме Виши? Но во-первых, было и сопротивление, маки, куда пошли, кстати, многие любимые философы Nicolas. Но не факт, что и это было правильное решение. Вспомните Варшаву. За восстание было заплачено уничтожением не только города, но и сотен тысяч ни в чем не повинных гражданских – женщин, стариков и детей…

– Поляки восстали за свое достоинство! – гремел Хи, а мне уже и не надо было ничего переводить: они как-то и так отлично понимали друг друга. – Нет, политика и экономика здесь ни при чем, это история, в которой дух нации превыше всего, а без него ее нет. И Крым – да, это не политика и не экономика, это как укол – пусть даже очень болезненный – в позвоночник. Потому что сегодня мы болеем бесхребетностью – вот такие, как ты, Nicolas, довели до этого народ. Но укол сделан: вставайте! Надо разбудить гордость, а дальше история рассудит, в ней важен дух прежде всего!

– Lui, il va aussi aller à Donbass (он ведь тоже собирается в Донбасс), – построила Lila довольно правильную фразу, но «Донбасс» прозвучал у нее как будто матом.

– Ты предательница, –