Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Скальпель! – заговорщицки подмигнул он Хи. – Так вы командовали, когда мою руку оперировали? Скальпель! Зажим! Может быть, вы ее разрежете? А то у меня еще не очень ловко получается правой.

– Я вообще-то режу людей. Мне что-то не хочется вашей утки, я наелся салатом.

– Но вы должны хотя бы попробовать le canard. Вы очень устали, у вас тяжелая и ответственная работа, но сейчас мы выпьем, отведаем утки, и я сделаю вам предложение, которое, может быть, повернет вашу жизнь к лучшему…

– Нет, pas maintenant… Может быть, сейчас не стоит? – начала Lila, но было поздно.

– Барбарон?! – голос Хи опять был слышен у тети Раи. – Белла Исааковна вам это организует, все будут жрать ваш барбарон. Но вы уверены, что именно барбарон нам всем сейчас поможет?

– Пожалуйста, не надо обличать, – сказала Lila. – Пусть это даже такое же плацебо, как твой дурацкий патриотизм. Не все ли равно, во что верить? – Она передразнила: – Укол в позвоночник! Встали с колен, пошли!.. Куда?

– Душно тут, – сказал Хи, у которого в самом деле выступили на лбу капельки пота. – Пойдем, Паша…

– А наш «Киевский» торт? – спросил тот с безнадежностью в голосе.

– Я тебе куплю другой.

Он решительно шагнул к вешалке и сдернул свой плащ. Голубь поплелся за ним, тоже не оборачиваясь, хотя ему, кажется, еще труднее было от этого удержаться.

– А я хочу попробовать утку! Ты слышишь, Хи? Я хочу попробовать, и я попробую, я хочу просто жить, и пропадите вы все вместе с вашей войной…

– Пожалуй, я тоже уже наелся, – сказал я. – Я устал, Анри, а ты все равно уже продал сериалы, и я ухожу в отпуск, тем более что скоро майские праздники…

– Разумеется, – сказал он. – Ты заслужил. Мы как раз собрались с Lila в Париж, мой друг фотограф сделает с ней фотосессию – она станет у вас в России лицом «Барбарона». У нее как раз есть для этого как славянские, так и какие-то восточные черты.

Я-то мог позволить себе обернуться от вешалки. У обладательницы разнообразных черт была все такая же прямая спина, но взгляд ее выдавал. С таким отчаяньем смотрят близкие вслед уносимому гробу, или, наоборот, так усопший смотрит на них из гроба, когда тот невозможно медленно опускается в пучину крематория.

* * *

Мы вышли из подъезда в скверик между писательскими домами, который, как ни странно, еще не был подвергнут точечной застройке. Теперь темнело поздно, и еще только-только опускались сумерки. На улице было неожиданно, как случается в середине апреля, тепло, и пахло землей. Уже скоро там, чуть левее, будет цвести сирень – les lilas.

Михиладзе деловито сказал:

– Надо добавить. Где тут гастроном? Возьмем не водку, а что-нибудь попроще.

– Ты не подумай, что он жадный, – сказал Голубь.

– Ни в коем случае. Это для контраста.

– Ты умеешь находить слова, переводчик, – сказал Хи. – Ты думаешь, вы бы втроем справились со мной, если бы я не захотел оставить Лилю французу? Да я бы там все у тебя переколотил, а вас всех вышвырнул бы в окно.

– Жаль, что ты этого не сделал, – сказал я. – Почему?

– А почему ты отдал ему свой дом? Неужели из-за денег?

– Из-за денег тоже, – сказал я честно. – Но в какой-то момент мне стало казаться, что это уже не мой дом, мне тяжело стало там находиться. Мне лучше на даче, где время как будто остановилось, хотя я понимаю, что это тоже иллюзия… Так ты не ответил.

– Война… Пошли, по дороге расскажу. «Вы слышите – грохочет барабан: солдат, прощайся с ней, прощайся с ней… – Он запел и по-военному печатал шаг по желтому апрельскому асфальту. – Уходит взвод в туман, в туман, в туман, а прошлое – ясней, ясней, ясней…» Понимаешь?

– Окуджава, – сказал я. – Он как-то раза два был у нас в этой квартире, они с дедом пили водку, даже мне налили рюмку за победу, хотя мне тогда было, наверное, пятнадцать.

– А моя мама его лечила, – сказал Хи. – Она тогда работала в поликлинике Литфонда.

– Так она и деда должна была знать! Он умер в девяносто втором, еще путч пережил.

– Небось вы с ним еще Белый дом защищать ходили. Ходили?

– Он хотел, но я его уговорил остаться – ливень был, а ему лет было уже много. Я один ходил. И не жалею. Конечно, повернись все иначе, я бы тоже сейчас был, наверное, член Союза писателей, а не переводил бы эти гребаные сериалы. Но я не жалею.

– Видишь, – сказал он, – мы с тобой со всех сторон, получается, родственники. Я ведь тоже ходил, думал, если «Альфа» меня там увидит, месить не станет. Они и не стали. Что же нас жизнь, братушка, так развела-то?..

Мы взяли две по ноль семь «три топора», хотя с тем нашим, советским, портвейном этот, конечно, ни в какое сравненье не шел, и вернулись в скверик: там была все та же скамейка, на которой удобнее всего было устроиться. Я тайком поднял глаза, чтобы взглянуть на окна на четвертом. В них горел свет – они угощались, должно быть, уткой, торопиться им было некуда. Хи угадал направление моих мыслей, но сам старался глядеть в другую сторону, голос его был сипл:

– Открывай. Хули тянешь? Голубь, пей!

Анестезиолог был такой прозрачный, что, когда он лил в себя вино из горлышка, можно было, казалось, увидеть, как струйка пробегает внутри его длинной шеи вниз. Опорожнив по кругу первую, мы сели на лавочку и закурили.

– Гоша, а так не получается, что она блядь? – спросил Голубь.

– Сам ты блядь, – сказал Хи и повернулся ко мне: – Шучу, он целибат. Он влюблен сразу в Лилю и в меня, хотя в разном смысле, так, Голубь? Но так как он нравственный человек, он предпочел обет безбрачия…

– Ну зачем ты всем это рассказываешь?

– Не всем, а переводчику. Он наш друг, он должен знать. Nicolas, ты любишь рок-н-ролл? Или тебя до сих пор вставляет от Джо Дассена?

– В те времена, когда этот гастроном торговал водкой до семи, я слушал Дассена и даже Адамо, – сказал я, сворачивая голову второй бутылке. – А сейчас не могу понять: для чего я жевал эти сопли? Рок – это, конечно, слишком прямо и даже грубо, но зато там все честно, особенно если по-английски ты разбираешь не так хорошо.

– Вот! – сказал Хи. – Я всегда говорил: во всем виновата АББА. Там ведь сначала тоже как будто рок, а внутри эта отрава – сю-сю-сю… С попсы и началась эпоха разложения, про которую пишет этот