Крис идет домой - Ребекка Уэст

– Да, это правда, – сказала я. – Вы знаете нашего Криса. Он наблюдает за ней краем глаза, даже когда ему самому хуже некуда, лишь бы убедиться, что она не корчится от боли. Но именно она меня прислала.

– Ах, – вскрикнула Маргарет, покраснев, – у нее, должно быть, прекраснейшая душа!

Внезапно я потеряла нить разговора. Я не могла обсуждать Китти. В тот момент она представлялась мне безликой фигурой в оборках, подобно тому, как многие слуги в Болдри-Корт казались безликими фигурами в фартуках или фуражках. В мире остались только два настоящих человека – Крис и эта женщина, чья душа пробивалась сквозь внешнее убожество, как чудесный голос, поющий в темной комнате, их образ целиком поглотил мое воображение. Представьте святых и пророков со старых библейских гравюр – как они стоят на камнях в струящихся белых одеяниях на фоне смоляно-черного неба, поднимают исступленные взоры к яркому свету и воздевают руки за божественным благословением, источником которого служат неистовые лучи. Мне захотелось нарушить эту благоговейную тишину, и я ни с того ни с сего прошептала:

– Ох, Крис достоин самого лучшего!

А про себя подумала: «Эх, если бы она и впрямь была такой величественной и одухотворенной!» – и вновь мой взгляд наткнулся на ее невзрачность. Но в конечном счете она такой и была. Услышав мой внезапный тихий возглас, она приобрела тот величественный и одухотворенный вид, что я вообразила. Ее грустные глаза смотрели в потолок, огрубевшие руки покоились на коленях ладонями вверх, будто принимая всю ту любовь, источником которой была ее же лучезарность. Из кухни донеслись звуки, и она в миг потускнела, развеяв чары надо мной.

– Кажется, мистер Грей покончил с работой в саду. Вы меня извините.

Через приоткрытую дверь я услышала голос, тон которого явно сопровождался взлетами и падениями выпирающего кадыка.

– Ну, дорогая, вижу, у тебя тут подруга, мне лучше прошмыгнуть наверх и сменить садовые штаны.

Не знаю, что она ему отвечала, но голос ее звучал мягко, примирительно, временами совсем по-девичьи, с всплесками смеха, и, слушая ее, я поняла, что она с присущей ей серьезностью исполняла свой долг – сохранять в его жизни резвость и очарование.

– Мой старый друг ранен, – единственная фраза, которую я расслышала; но когда она вывела его в сад под окна, то наверняка разъяснила всю ситуацию, так как он не возразил, когда она сказала:

– Я испекла тебе к чаю каменные кексы[13]. Если опоздаю на ужин, там есть тарелка макарон с сыром, подогрей в печи и съешь с маринованными помидорами. Еще осталось немного ревеня и желе.

Она перечисляла блюда, загибая пальцы, потом развернула его и застегнула хлястики жилетки, болтавшиеся на спине. Он был худощав, кудрявые седые волосы торчали из тех мест, где им не следовало бы быть, – из ушных раковин, ноздрей, тыльной стороны ладоней, – при этом он выглядел счастливым от ее прикосновений и в ответ нежно произнес:

– Все в порядке, дорогая. Обо мне не беспокойся. Я после чая пойду сыграю в шашки с Брауном.

Она ответила:

– Хорошо, милый. А сейчас возвращайся к капусте. Ты ведь позаботишься о том, чтобы в этом году, как и в прошлом, у меня была вкусная капуста, да, любимый?

Она взяла его за руку и отвела обратно к лопате.

В гостиную она вошла уже в том желтом плаще, той шляпе с погребальными перьями, которые покачивались над липкой соломой, в той серой шерстяной юбке. Я поначалу невольно стиснула кулаки. Только представить, что кончики пальцев касаются этой одежды, – какая мука! Тут я вспомнила о Крисе, которому еще мгновение назад надеялась привезти светлое утешение. Я ясно видела, что восторженная женщина, обратившая взор и руки под благословение любви, была той самой Маргарет, живущей в вечности; но передо мной стояла Маргарет, живущая во времени, она безвозвратно изменилась за те пятнадцать лет, что прошли с той поры на Монки-Айленд до этого унылого дня на Ледисмит-роуд. Что ж, я обещала ему привезти ее.

Она сказала:

– Я готова, – и у меня не нашлось возражений против такой простой оценки ее вида. Но когда в прихожей она остановилась у выкрашенной водосточной трубы и, нахмурившись, потянулась к фальшивой черепаховой ручке, я торопливо выпа лила:

– О, зонтик не понадобится.

– Но он может пригодиться, когда я буду возвращаться домой, – засомневалась она.

– Вас отвезут обратно на автомобиле.

– Это очень любезно, – сказала она и нервно засмеялась, с видом самым простодушным. – Понимаете, я знаю, это ужасно, что мы едем по такому поводу, но я не могу отделаться от мысли о том, что встреча с Крисом – как подарок. И потому сейчас я словно предвкушаю праздник.

Она придержала мне калитку и оглянулась на дом.

– Такое уродливое строение, правда? – спросила она. Очевидно, она хотела дать волю негодованию, которое долго подавляла.

– Дом не очень красивый, – согласилась я.

– Иногда на поле позади пасут коров, – продолжила она, будто старательно искала какие-то преимущества. – Мне это нравится; но в остальном – ничего хорошего.

– Зато название благозвучно, – сказала я, положив руку на выпуклые металлические буквы на калитке, которые складывались в слово «Мари поза».

– Да, правда! – воскликнула она с улыбкой неисправимого романтика. – Знаете, это на испанском означает «бабочка».

Когда мы сели в автомобиль, она сникла от неловкости, ощутив себя громоздкой и неуклюжей, а свою одежду – совсем пообносившейся на фоне изящной обивки, серебряной вазы с рождественскими розами и прочих изысков автомобиля Китти. Она побаивалась шофера, как все бедняки побаиваются слуг, и пригнула голову, когда он вышел завести автомобиль. Чтобы вернуть ей легкость и красоту, я сказала, что, хоть Крис и поведал мне все об их встрече, он ничего не помнил об их расставании, и я горю желанием узнать, что же тогда про изошло.

Тихо, со смущением она стала рассказывать мне о Монки-Айленд. Поразительно, что они оба – и Крис, и она – говорили о нем так, словно это был не остров, а волшебная страна, чем и объяснялись все совершенные там поступки. Поразительно также, что они оба подробно описывали тот цветущий боярышник, что белел между тополями у пристани. Думаю, любой предмет, на который смотришь вместе с любимым человеком, навсегда приобретает особенное значение. Она рассказала, что отец переехал туда, когда ей было четырнадцать лет. После скоропостижной и мучительной смерти миссис Эллингтон веселье виндзорской гостиницы стало ему невыносимо; весь мир виделся ее могилой, а подвыпившие сержанты в алой форме, извозчик с требованиями подать пинту четырехпенсовика[14] и даже кобылы,