Стеклянный мир - Кун Кун

В страхе она пыталась спрятаться от атаки, как мышка в норку: она бежала из гостиной в спальню, а оттуда – в уборную, где билось и разлеталось во все стороны стекло, словно снег в буран. Намного позже, когда Чжоу Вэй увидела в одной из книг слова «эстетика насилия», вылинявшие с годами страницы памяти вдруг заговорили, обнажив ряды хищных пожелтевших зубов. Желтый налет был последствием курения: третий дядя всегда курил в квартире. Чжоу Вэй хорошо помнила, как он гасил окурок пальцами, словно сжимал чью-то шею.

Однажды третья тетя Чжоу Вэй, которая совсем недавно пережила удушение, сидела на диване и обрабатывала перед зеркалом синяки меркурохромом. Краснота ковром растекалась по ее растрескавшимся губам, переливаясь через края и скатываясь в уголки рта. Лицо у нее тоже скатилось набекрень.

– Вот как он меня ударил: от одной затрещины на пол повалилась.

Следы меркурохрома были слизаны бумажным платочком, и на их месте осталась только свежая бледно-розовая ранка. Этой же салфеткой, измазанной лекарством, тетя вытерла слезы, а потом шумно высморкала в нее злые сопли. Склизкие красно-белые комочки салфеток один за другим летели в мусорное ведро, валясь друг на друга беспорядочной кучей, которая могла бы сойти за следы убийства.

– Разве человек может так поступать?

Третья тетя протянула руку: на коже у нее клубились темные тучи, появившиеся как раз после ливня из кулаков. Чжоу Вэй вспомнила, как она в первый раз увидела третьего дядю. Присев на корточки перед группой детей, он с улыбкой вытянул перед ними два кулака и предложил угадать, что и в какой руке он прячет. Пять или шесть пальчиков взметнулись над кулаками, не в силах сделать выбор. Затем улыбка пропала с лица дяди, он еще крепче стиснул пальцы и обвел взглядом ряд детских лиц перед собой, каждое из которых было не больше его кулака. Он провозгласил: «Ставки сделаны, ставок больше нет!» Связанные вместе пять слов хлестнули плетью, и пальчики быстро отпрянули, послушно сложившись рядами, словно фишки. Затем кулаки медленно раскрыли тайну: две горсти ярко-желтых лимонных конфет, помятые и засохшие, лежали в ладонях, измученные ожиданием. «Каждому по одной», – снова вернулась улыбка третьего дяди. Дети, галдя вразнобой, точно птицы, живо расхватали все конфеты, а Чжоу Вэй осталась ни с чем. Оказалось, у кулачной игры третьего дяди нет правил.

Две невестки третьей тетушки сидели на противоположном конце дивана, словно на другой чаше весов, и пытались выровнять ситуацию:

– Уж лучше не перечь ему, страдаем-то всегда мы, женщины.

– Да-да-да, мужчине завсегда поорать надо. Если бы ты под него подстраивалась, разве дошло бы до такого?

– У моего мужа тоже характер скверный: если начать с ним спорить, конца и края не будет.

– А у других дома разве лучше? Мужики – они все одинаковые.

Едва вторая тетя заканчивала реплику, тему подхватывала жена ее младшего брата. Уподобившись вязальным спицам, обе петляли и так и эдак, сплетая из слов свитер увещевания и пытаясь натянуть его на третью тетю: «мол, ничего страшного, если тесноват, вот разносишь – и будет тебе впору». В комнате царил своего рода супружеский прагматизм. Тетушки перечисляли способы, выискивали уловки и делились опытом, словно проповедовали людям, стоящим на пороге смерти, и рассказывали о чудесах, свидетелями которых им посчастливилось стать. Ну а масса проколов, которая попадалась в этих чудесах, преподносилась как отверстия, через которые проникает свет.

– Да ни в жизни! Он у меня еще попляшет. – Третья тетя сгорбилась на диване, упрямо сопротивляясь их напору. Переглянувшись, две другие тети замолчали. Старшая из них принялась отряхивать штанину от непонятно откуда взявшихся пылинок, а младшая стала потихоньку прихлебывать чай из чашки, то делая глоток, то дуя на чай и разгоняя чаинки. Чэнь Сянлань, опустив глаза, колола грецкие орехи: звук был такой же, как у деревянного била в виде рыбки[23]. При ударах скорлупа дробилась на мелкие части, и орехи превращались в проломленные головы, внутри каждой из которых скрывалось морщинистое ядро – полный мучений мозг.

Мозги орехов поместили в белую эмалированную миску, добавили к ним гастродию[24] и пропарили на медленном огне. Когда все было готово, остальные тети ушли, оставив третью тетю спокойно засыпать на диване. Чэнь Сянлань попросила Чжоу Вэй принести что-нибудь, чтобы укрыть ее. Чжоу Вэй вынесла из спальни толстое одеяло, и когда ее мама накрывала им третью тетю, та вдруг открыла глаза. При виде Чжоу Вэй она снова расслабилась. Ее взгляд блуждал по лицу девочки, чем-то похожей на нее саму, словно пытаясь распознать, должна ли Чжоу Вэй что-то понять или уже поняла.

Но тут тетя сказала, словно изъявляя последнюю волю:

– Не будь потом такой, как я или твоя мама. Держи ухо востро.

Чжоу Вэй кивнула с послушной миной, хотя так толком и не поняла, что означает это «потом». Изнуренный вид тети напомнил ей об одной невероятной новости из газет: в последний момент перед авиакатастрофой одна женщина высоко подняла на руки свою дочку, чем спасла ее от гибели в результате крушения самолета. Увидев кивок племянницы, третья тетя, как будто успокоившись, закрыла глаза и поплотнее закуталась в одеяло, надежно запеленав саму себя. В коконе из одеяла она напоминала старого младенца.

А дальше настала новая жизнь. Первая отметка двадцать первого века наложилась на пожелтевший срез двадцатого столетия. Трещины на губах зажили, пятна от синяков смыло время, восстановив безукоризненную белизну стен. В редкий вечер Праздника фонарей[25] выпрямившаяся белая фигурка третьей тети сидела за обеденным столом в компании заискивающе улыбавшегося третьего дяди. Подцепив жирную куриную ножку, он положил ее в тарелку супруги. «Подобное лечится подобным»[26], – подумала Чжоу Вэй. Она проследила, как рука третьей тети и куриная ножка сплелись между собой, постепенно став единым целым, а потом вновь разделились в пиале из белого фарфора.

Старший дядя, сидевший во главе стола, сделал глоток байцзю[27] и заговорил первым:

– Ссоры да раздоры в паре неизбежны, но потом-то надо жить мирно.

– Нельзя никого бить. Когда мужчина бьет женщину, это неправильно, – поддакнул второй дядя, забыв, что старший дядя тоже бил жену. Однажды полненькая старшая тетя после мужниного пинка кубарем полетела с лестницы четвертого этажа на третий, словно опрокинутая кадушка, натыкаясь то на стены, то на перила. И сейчас она вновь вкатилась в мозг старшего дяди, расплющив его мягкий гиппокамп. Тем временем Цзялэ с энтузиазмом раскручивал стеклянный поворотный столик. У старшего дяди зарябило в глазах от блеска фарфоровых чашек и вращавшейся перед мысленным взором старшей