Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских

– Видать, от бесплодия приехала полечиться, – шепнул Ивану юркий Конопаткин, выныривая у него возле левого плеча. – Эх, будь я таким же молодым, как вы, Иван Данилыч, я б её полечил, голубоньку! – по-жеребячьи загигикал он, потирая свои маленькие, как у ребёнка, но шершавые от застарелых мозолей ладошки.

Иван сверху вниз взглянул на Конопаткина, приметил торчащие волоски на кончике его остренького, «крысиного» носа. Промолчал, отвернулся. Все трое поклонились этим женщинам. Завязался скучный разговор – о погоде, о процедурах, о железной дороге, о пьяном дворнике, который блаженно почивал на куче сгребённой им листвы. Познакомились; молодую женщину звали Марией. Процедуры начнутся лишь завтра и до обеда ещё далековато, – «Не прогуляться ли на берег Белой?» – предложил кто-то. Что ж, можно и прогуляться.

«Надо бы за одно поискать тётю Шуру, – подумал Иван. Но тут же, словно бы спохватившись: – А, собственно, зачем? И к реке зачем мне переться? Да, да, ответ, конечно же, есть: надо убивать время своей дурацкой жизни. А зачем я сюда ещё-то мог приехать! Какой замечательный всечеловеческий штамп: убивать время! Кто первый произнёс его – был несомненным гением! Убил-де и – нет проблемы. А если и сам сдохнешь, так лучшего развития событий и придумать невозможно».

Дорогой как-то незаметно поделились на пары; Иван оказался рядом с Марией. Ему хотелось побольше узнать о ней, и она, не скрытничая и не лукавя, отвечала на его осторожные, обходительные вопросы. Жила, поведала, с мужем в Иркутске, работала продавцом парфюмерии. Не утаила, что приехала лечиться от бесплодия, хочет «ребёночка», и чтобы семья была большой и дружной. Иван невольно любовался Марией, слушая её надтреснутый слабый говорок, присматриваясь к её строго очерченному профилю, к завиточкам над её по-детски маленьким, «аккуратным» ухом. «Наверное, она правильный человек, а как женщина добра и нежна. Может, мне такая нужна?»

«А ты сам-то нужен ли хотя бы кому-нибудь?»

За посёлком, сонноватым и малолюдным, прошли возле вытянутой огурцом запруды, запущенной, диковато поросшей камышом и осокой, перебежками пересекли оживлённое шоссе и вскоре вышли на высокий, травянистый берег Белой невдалеке от длинного железобетонного моста. По нему, подчиняясь предупреждающему знаку, нудно-тихо катились в обоих направлениях автомобили. А река под ним – широка, натужена, кипуча. Замутнённые воды поднялись высоко, скоблили обширно подтопленные берега, скрыли островки, оставив над стремниной дрожащие, всё ещё густо-зелёные ветви берёз и тополей. «От одной скуки пришёл к другой скуке, – нудилось в Иване. – Ну-с, что дальше? Может быть, нырнуть с моста, чтобы удивить и потрясти себя и этих скушных людишек, которые рядом со мной и в своих автомобилях?»

– А вы знаете, товарищи, – с уже забываемым советским словом обратился ко всем Садовников, – где мы с вами находимся? О, не отгадаете ни за что! Мы находимся с вами на том самом месте, где много тысячелетий назад изготавливались великие произведения искусства – так называемые Мальтинские мадонны, или Венеры. Теперь они являются украшением знаменитых музеев мира – Лувра и Эрмитажа.

– Лувра?

– Эрмитажа?

– Что же в них такого необычного?..

«Сейчас что-нибудь ещё соврёт, кокетничая перед этими двумя набальзамированными тётеньками», – зачем-то взбадривал в себе раздражение Иван. Он уже в себе проговаривал и вслух готов был бросить: «Ну, какого, наконец-то, чёрта вы припёрли меня сюда? Полюбоваться этой мутной рекой, этим дурацким мостом, послушать красивую брехню этого застарелого разумника?»

– О-о-о! – поднял и развёл руки вузовский преподаватель. – Представьте палеолитических людей. Редко когда бывали сытыми они, часто болели, не дотягивали до тридцати лет, укрывались в убогих шалашах. Огонь костра если погаснет, то последуют страшные беды и лишения. Казалось бы, ну, какие мысли могли быть в голове этих несчастных существ, кроме одной – как выжить, спастись, прокормиться да обогреться? Ан нет! Уже тогда человек задумался о высоком. О нравственном! Удивлены? А вот послушайте-ка! Обычное явление для примитивных цивилизаций – обнажённые фигурки женщин, что, несомненно, воплощало мысль о материнстве и плодородии. И голеньких, пардон за вульгарность, всюду находили, на всех материках. Однако нигде в мире ещё поколе не нашлись палеолитические скульптурки женщин в одежде. А здесь, в Мальте, нашлись! Нашлись, голубушки! Нашлись Венеры в мехах. Спрашивается, почему, например, в той же ледниковой Европе – а там климат был, скажу я вам, не сахар, чрезвычайно суровый – нет ни одной женской статуэтки из палеолита в одежде, а здесь нате вам – приодетые, в парках? Таких фигурок всего три в мире, и все – отсюда! Учёное сообщество планеты не может понять этого феномена. И единственное объяснение дают такое: у сибиряка уже в те дикие времена нравы были строже. Душой, дескать, он был чище, натурой гармоничнее. Вот на какой земле вы сейчас изволите стоять, господа хорошие!

Дамы в козьих шалях хихикнули, Конопаткин с усмешкой почесал за ухом. О чём-то другом заговорили, но Иван перебил, непонятно волнуясь:

– А может, фигурки – изображения матери? То есть я хочу сказать, сын, изобразив мать, тем самым выразил к ней свою любовь.

Угрюмо помолчав, добавил отчего-то сердито и назидательно, словно ему перечили:

– Понимаете, о чём я?

Зачем-то отвернулся от дам в козьих шалях и от Конопаткина с Садовниковым, не дождавшись их отклика, а они хотели что-то ответить, и сказал только Марии:

– Знаете что? А в Мальте родилась моя мать… мама.

Слово «мама», кажется, Иван выговорил через силу, крайне стеснённо, как, быть может, иноязычное слово.

– Здесь родилась ваша мама? – почему-то тихо спросила Мария.

– Да, да, именно в