Вся в мать - Сьюзан Ригер

то же самое и про них. Поставь это в кавычки. – Он пристально посмотрел на Лайлу. – Ты ведь не ирландка, верно? Некрологи для ирландцев – как спортивные полосы, первое, что они смотрят утром в газете. Кого скосила костлявая, кого нет. – Он кашлянул. – Я готов поспорить, что мистер О’Рурк, предлагая Патти руку и сердце, спросил у нее, хочет ли она быть похороненной с его родней. Лучше уж пусть она будет святой. – Он покачал головой. – Лучшие застолья, в которых мне доводилось участвовать, были поминки.

На второй день Лайла вышла из дома в 9.15 и чуть-чуть опередила Квинлана. Подойдя к своему столу, он крикнул ей, чтобы она принесла ему чашку кофе. Она взглянула на него и продолжала работать. Он подошел и встал над ней.

– Я могу тебя уволить, – сказал он.

Лайла встала, схватила сумочку и направилась к двери.

– Я не сказал, что уволю. Я сказал – могу уволить.

Она вернулась и села на свое место.

– Я репортер, – заявила она, – а не официантка. Если вам нужна официантка, разместите объявление о вакансии.

– Кем ты себя возомнила? – поинтересовался он. – Героиней комедии «Его девушка Пятница»?

– Близко к этому, – ответила она. – Торчи Блейн.

Квинлан подвинул стул ближе к ней и сел.

– Ты слишком молода, чтобы знать Торчи Блейн. Я был без ума от Гленды Фаррелл. – Он откинулся на спинку стула. – Мисс Блейн, вы хорошо знакомы с мистером Крэйгом?

– Не настолько хорошо, чтобы заколоть его ножом, – ответила Лайла.

Квинлан заревел от смеха и едва не упал со стула.

– Я любил ту даму.

– Я любила всех дам, – сказала Лайла. – В десять лет я посмотрела «Блондинки за работой». После этого я стала Лайлой Перейрой, девочкой-репортером.

– Да ты крутая штучка, – усмехнулся Квинлан.

– Вы не знаете про меня и половины всего, – пошутила Лайла.

С этого дня он звал ее Хилди, а она его Бернс. Это была почти «лав стори», как в их любимом фильме.

* * *

Квинлан был репортером старой школы, вплоть до бутылки «бурбона» в ящике стола. Он закатывал рукава рубашки, как репортеры из фильмов. Узел на его галстуке всегда был ослаблен. Он начинал в новостном бизнесе в 1925 году переписчиком, когда ему было пятнадцать лет. «Тогда мы носили шляпы, словно правительственные агенты, – рассказывал он. – ДФК[21] убил шляпы. Я не могу простить ему этого». В The Courier Квинлан был легендарной фигурой, старейшим репортером и живой памятью. За много лет он побывал и криминальным репортером, и муниципальным, и спортивным, а потом редактором и муниципальным редактором, и, наконец, в семьдесят, не в силах смириться с уходом на пенсию, он стал редактором отдела некрологов.

Плохой католик, несостоявшийся социалист и ужасный муж, Квинлан не верил ни во что, кроме газет. Бог был пассивным. Жизнь несправедливой. Люди разочаровывали. Деньги являлись корнем всякого зла. Лайла коллекционировала в блокноте его высказывания. После его смерти она часто произносила их вслух сама себе, чтобы слышать в голове его голос. «Я никогда не встречал…» – так обычно начинались его фразы.

– Я никогда не встречал ни одного сложносочиненного и сложноподчиненного предложения, которое бы не выпендривалось.

– Я никогда не встречал ни одного хорошего репортера, который не давал бы большие чаевые.

– Я никогда не встречал ни одного настоящего репортера, который называл бы себя журналистом.

– Я никогда не встречал ни одного настоящего репортера, который общался бы в обычной жизни с людьми, которым он помогал.

– Я никогда не встречал ни одного политика, который прошел бы мимо витрины магазина, не взглянув на свое отражение.

– Я никогда не встречал ни одного политика, который, стоя в мужском туалете перед писсуаром, не поглядел бы налево и направо, состязаясь в размере с соседями.

– Я никогда не встречал ни одного богатого рабочего.

– Я никогда не встречал ни одного босса, который бы не думал, что он достиг всего сам.

* * *

Почти всю репортерскую работу Лайла делала по телефону. Квинлан слышал все, что она говорила. Во время звонков он качал головой и протягивал записки. Потом подводил итоги.

– Знаешь что? Ты у миссис Рузвельт не интервью берешь, – пробурчал он, когда она сорок минут висела на телефоне, слушая разговорчивую вдову ушедшего из жизни олдермена. За двадцать минут до этого он протянул ей записку.

– Знаете что? – парировала она. – Между прочим, если бы я прекратила разговор, когда вы начали дергать себя за ухо, я бы не узнала, что у него в «Гамильтон Сейвингс» был фонд для подкупа журналистов. – Она взяла свой стенографический блокнот. – Конечно, я не могу написать об этом в некрологе.

– Я передам это в отдел «Город», – сказал он. – Она упоминала какие-нибудь имена, сотрудников банка и что-то подобное?

– Эй, нет, – встрепенулась она. – Коллеги из «Города» могут обратиться ко мне сами, если захотят услышать мою историю.

– Она говорила что-нибудь еще? – спросил Квинлан.

– Молодой человек из Норвуда оспаривает завещание.

– Ты испытываешь мое терпение, – нахмурился он.

– Ну, ваша записка тоже была грубой.

– Не все твои долгие звонки оправдываются так, как этот. – Он взял карандаш и стал его рассматривать. – Извини, если тебе почудилось, что я был грубым.

– Он утверждает, что он сын олдермена, – сообщила она. – Миссис Олдермен сказала, что у него приятная внешность и хорошо подвешен язык. Джеймс Коннор. Выпускник Оклендского универа. За такого не стыдно, по ее словам. Ее собственные сыновья, как я полагаю, не оправдали ее надежд. – Лайла заглянула в записи. – У мистера Коннора есть письма, которые мистер Олдермен писал его матери. Формально он еще не заявил о своих правах. – Она понизила голос. – Мне не почудилось, что вы были грубым. Вы были грубым.

Он написал: «Если ты намерена тратить свое время и, между прочим, мое тоже, сделай это в туалете».

– Мне следовало бы написать «в дамской комнате», – согласился он.

* * *

Лайла десять месяцев работала в «Некрологах» под строгим надзором Квинлана. Через четыре недели после старта он посоветовал ей присматриваться к другим отделам.

– Ты должна продумать стратегию бегства из «Некра». Я чувствую себя неудачником, если мои подопечные не делают карьеру. В The Courier я лучший кадровик. Помощник главного редактора, ведущий редакционной полосы и еще около двадцати сотрудников начинали у меня, когда я вел городскую страницу. Попробуй для начала «Скандалы». Они самые гибкие и нетребовательные. Только не «Светскую жизнь» и не «Моду». Не оттенки помады и балы дебютанток. Лучше занимайся махинациями, историями про местные рычаги власти, коррумпированных политиков, вороватых банкиров, разгульных проповедников. – Он постучал пальцем по ноздре. – Держись подальше от ресторанного белья и картинга. Поняла? – Он