Честь - Жамбын Пурэв

Проводив Ринчинханду, Санжажав вернулся домой. За окном назойливо моросил дождь, по стеклу медленно бежали маленькие струйки. Разве не может показаться в такую минуту, что ты заброшен куда-то далеко, на край света, и все о тебе позабыли? Санжажав затосковал. Измеряя комнату — в который раз! — широкими шагами — три шага в длину, три в ширину, он тихонько напевал:

Селенга{15} велика,

Селенга глубока.

Нет прекрасней тебя,

Ты всем рекам река.

Отовсюду спешат

Реки, речки, ручьи,

Чтобы слиться с тобой,

Чтобы слиться с тобой,

С Селенгою-рекой.

Так два любящих сердца

Друг к другу стремятся

И, быть может, когда-нибудь

Объединятся.

Им осталось, чтоб слиться,

Четыре шага…

На север стремится

Река Селенга[1].

Что случилось с Долгорсурэн? Почему она с такой неприязнью отнеслась к Ринчинханде?

Несколько лет назад Долгорсурэн окончила сельскохозяйственный техникум в Улан-Баторе. В госхозе она работала больше года и еще не успела привыкнуть к здешним условиям. Однако недостаток опыта она возмещала неуемной энергией. Долгорсурэн, как говорят, горела на работе. В госхозе ее любили, хотя она отличалась беспокойным характером, была остра на язык, никогда не уступала в споре и из-за этого успела со многими перессориться.

Изредка, когда Санжажав бывал дома, она забегала к нему на минутку посоветоваться о чем-нибудь или попросить книжку. Иногда они перекидывались словом о прочитанном. Госхозные парни с завистью поглядывали на Санжажава — Долгорсурэн была самой гордой и самолюбивой девушкой из всех.

У Долгорсурэн были густые черные брови вразлет, большие, слегка выпуклые глаза. Длинные волосы девушка заплетала в две толстые глянцевитые косы.

Она была очень миловидна, и даже нос не совсем правильной формы не портил ее. Вот только стройной ее нельзя было назвать: невысокого роста, полная, она выглядела старше своих лет. У нее было два красивых тэрлика: один зеленый, другой синий, как небо. Тщательно выглаженные, они выглядели всегда новенькими. Долгорсурэн носила их по очереди. Иногда она делала высокую прическу, а сзади спускала волосы на затылок тяжелым пучком, как шанхайские девушки. Эту прическу так и называют «шанхай». Когда однажды она с такой прической попала на глаза Санжажаву, лицо ее показалось ему странно знакомым. Как будто он уже где-то видел эту девушку, но где — он так и не мог вспомнить. Почему же Долгорсурэн нахмурилась, увидев Ринчинханду? В конце концов она не ребенок, ей уже за двадцать. Должна же она понимать, что их дружба ни к чему его не обязывает.

Поразмыслив, Санжажав решил, что к нему это никакого отношения не имеет, просто девушки когда-нибудь поссорились и сегодня Долгорсурэн вспомнила об этом.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Еще до восхода солнца Санжажав оседлал коня и отправился на овцеводческую ферму. Ехал он не спеша. Вскоре его обогнали директорские дрожки — Шаравдо ехал в полеводческую бригаду. Он приветливо улыбнулся и помахал доктору рукой. Это немного озадачило Санжажава: «Почему директор сменил гнев на милость? Может, ему понравилось, что и я в такую рань спешу по делам? Или пришлось по душе, что доктор бережно обращается с лошадью, не гонит ее во весь опор, как некоторые?»

Директор свернул налево. Дрожки плавно катились, оставляя за собой облачко пыли. Нелегко приходится директору такого большого хозяйства. Работы — по горло, ответственность огромная, за всем надо следить, все проверять. А мелочей сколько! Они-то все силы и забирают. Надо отдать директору справедливость, он был бы редким человеком, если бы не один серьезный недостаток — Шаравдо не умел правильно использовать людей, не мог сработаться с ними, за многое хватался сам, а не выходило — искал виноватых.

Солнце начало припекать. Санжажав подстегнул коня. Вдали показалась лощина. Трава по краям уже пожелтела — близилась осень. Чуть вправо виднелось маленькое озеро, там плавали белые гуси. Время от времени они с шумом хлопали крыльями по воде, обдавая друг друга сверкающими брызгами, и гоготали, задрав к небу голову. Глядя на них, Санжажав вдруг вспомнил мелодию одной песни, которую часто передавали по радио, еще когда он учился в Улан-Баторе. А песня, в свою очередь, вызвала в памяти образ Цэрэндулмы — она идет по улице, под мышкой у нее книги, и она улыбается, радуясь солнечному утру. Сердце слегка сжалось — вот и прошла твоя юность, Санжа. Может, будет у тебя в жизни еще много хорошего, но воспоминания тех лет навсегда останутся в памяти, как добрая улыбка, как легкая печаль о чем-то дорогом и близком, ушедшем безвозвратно.

Усилием воли Санжажав прогнал от себя эти воспоминания — впереди был день напряженной работы. Еще издалека Санжажав заметил всадника. Это был фельдшер.

— Я выехал вам навстречу. У нас беда!

Этого еще не хватало!

— Что стряслось? Говорите спокойно. А то я ничего не понимаю.

— Этот лентяй и бездельник Цэдэв, черт бы его побрал, погибели на него нету…

— Цэдэв?

Наверно, тот самый табунщик, который попался им по дороге, когда они с Намдаком ехали в госхоз. Еще Намдак хотел тогда выгнать его лошадей с поля.

— Проклятый Цэдэв… Черт его побери…

— Перестаньте ругаться и скажите спокойно, что он сделал?

— Его прислали пасти овец, которые у нас на карантине. Так что бы вы думали? Вчера под вечер он бросил отару и преспокойно улегся спать — он, видите ли, должен днем отдыхать, бездельник. А овцы, больные и здоровые, перемешались. Вся работа пошла насмарку. Целую ночь мы пытались исправить дело, да не могли. Ничего не получается, не можем отличить больных от здоровых. Что теперь будет? Этот Цэдэв, черт бы его совсем…

— Почему же вы не могли ничего сделать? Ведь у больных должна метка стоять.

— Этот бездельник не поставил…

— Ну, пусть не поставил. Но вы сами должны были это сделать. Выходит, нельзя одного Цэдэва во всем винить.

— Все равно, с ним такое не в первый раз. А метки я ему велел ставить. Никакого толку из этого негодяя не будет, совсем обленился!

— Что же еще он натворил?

— На какую бы работу его ни поставили, везде он только мешает, за ним глаз да глаз нужен. Был в полеводческой бригаде — молодые посевы скоту стравил. Назначили его телятником — двух телят опоил прокисшим молоком, пропали телята. Это еще не все. Послали его в ремонтную бригаду. И что вы думаете? Не прошло и трех дней, как он вывел из строя электропилу. Молот изуродовал. Дом ставили, так его