Честь - Жамбын Пурэв

землю ровными рядами послушно ложатся скошенные колосья, Санжажав думал: «Весело хлеб косить. Охотно бы попробовал, если бы разрешили. Великолепное это чувство, когда тебе подчиняется большая, сильная машина». Санжажав ехал осторожно по узенькой стежке. Его зоркие глаза подмечали все, что происходило в поле. Проворно подбирали за комбайном скошенный хлеб уборочные машины, ни колоска не оставляли.

Вдруг комбайн, работавший неподалеку, остановился. Санжажав подъехал ближе. Двое парней с запыленными лицами сидели на меже и курили. Вид у них был усталый.

— Почему не работаете, товарищи? — спросил Санжажав, даже забыв поздороваться.

— Стерня мокрая, комбайн не берет, давится.

— А у остальных сухая? Выходит, одни могут косить, а у вас словно поле не то же самое?

«Спокойнее, спокойнее, не горячись, — уговаривал себя Санжажав. — Секретарь предупреждал, что с уборкой во второй бригаде отстают. Советовал требовать построже, но не перегибать».

— Как же так получается? — снова спросил Санжажав.

Парень поднял на него глаза. «Откуда ты взялся такой дотошный, — казалось, спрашивал его взгляд. — С неба, что ли, свалился?» И он насмешливо ответил:

— У них работает комбайн, а у нас нет. Говорят же вам — не берет сырую стерню. Не верите, сами попробуйте.

Второй парень засмеялся:

— Попробуйте, не стесняйтесь.

— Ну-ка, налаживайте машину. Да поскорее. А там посмотрим.

— Чего налаживать. Мы не техники, не механики. И стать ими сию минуту по вашему приказу не можем. А если бы могли — без ваших советов обошлись бы.

Санжажав хотел резко ответить, но, глядя на их измученные лица, сдержался.

— Вы, наверное, устали. Но поймите, хлеб надо поскорее убрать. Сентябрь на исходе. Выпадет снег — пропал урожай. И все труды пойдут насмарку. Посмотрите! — Санжажав растер на ладони колос. — Хлеб сохнет. Вот уберем урожай — тогда будете отдыхать.

Один парень со вздохом поднялся и пошел к комбайну. Повозившись недолго, он крикнул своему напарнику:

— Вставай, что ли!

Санжажав поехал дальше, а вслед ему заворчал, загудел комбайн, пшеница покорно склоняла перед ним свои туго налитые колосья.

На току дела обстояли еще хуже. Площадка для просушки зерна была маленькая, и зерно сваливали в огромные кучи. Здесь работали почти одни женщины. Многие из них стояли, опершись на лопаты, некоторые лениво потягивали папиросы, две женщины затеяли ссору. Санжажав спешился.

— Здравствуйте, товарищи женщины! Как идет работа?

Он взял горсть зерна и тотчас же бросил обратно — до того накалилось оно под осенним солнцем. Снова взял и снова бросил. На краю тока пестрела косынка Долгорсурэн. Обветренное лицо ее было хмуро, движения усталые.

— Зерно горит, — сердито сказал Санжажав, — а вы тут прохлаждаетесь!

«Надо, пожалуй, поговорить с людьми», — решил Санжажав и крикнул:

— Товарищ агротехник! Что же это получается? Смотреть больно, как гибнет пшеница.

— Думаете, только вам больно, а у меня что, глаз нет? Сама вижу, нечего носом тыкать, не маленькая, — сердито ответила Долгорсурэн.

«Ну и заноза! Ты ей — слово, она тебе — десять». Санжажав едва не потерял самообладания и, прикусив губу, низким от волнения голосом произнес:

— А раз сами видите, почему терпите такое безобразие? Да за такие дела под суд отдают.

Долгорсурэн отвернулась. Санжажав сразу же остыл — не хватает еще, чтобы она заревела, и, ругая себя за несдержанность, примирительно сказал:

— Сами посудите, сверху зерно руку жжет, а внизу совсем сырое, вот-вот гнить начнет. Надо лучше работать, а у вас, я смотрю, не очень-то стараются. Может, вам неприятно со мной разговаривать, — уже более холодно добавил он, — но ведь разговор наш о деле.

— А по-моему, наша работа вас не касается, вы не агроном. Мы и без ваших советов обойдемся.

— Спасибо на добром слове, уважаемый агротехник, но неверно вы говорите. Хлеб — дело государственное, и каждый из нас за него в ответе. К тому же я приехал сюда по поручению партячейки. Но и не будь у меня этого поручения, я все равно не прошел бы мимо такого безобразия. Вот так, товарищ агротехник.

— Может, вы доклад нам сделаете? — съязвила Долгорсурэн.

— Доклада не будет, но если у вас и дальше так пойдут дела, ничего хорошего из этого не получится.

— От ваших речей помощь невелика, подумаешь, какой начальник нашелся!

— Послушайте, я приехал не для того, чтобы ссориться с вами! Давайте лучше подумаем, что с хлебом делать.

— Вот это другой разговор, — не глядя на Санжажава, уже более мягко ответила Долгорсурэн. — Хотите помочь — помогите!

— Разумеется, хочу. Только давайте вместе подумаем, какая помощь вам нужна.

Их окружили женщины.

Тут в Долгорсурэн взыграло самолюбие.

— Впрочем, помощь свою лучше в другом месте предложите. — Она с силой тряхнула головой. — Поезжайте к своим дояркам, там вас, верно, заждались.

«Что это она говорит? При чем тут доярки?» — недоумевал Санжажав, хотя смутно догадывался, почему Долгорсурэн сердится. А может быть, это ему показалось? Чувствуя, как нарастает в нем обида, он жестко сказал:

— Можете относиться ко мне как угодно, это ваше дело, но работа есть работа. — Санжажав вытер пот со лба и взглянул на Долгорсурэн.

Она стояла прямо перед ним, опираясь на лопату. Лицо ее раскраснелось, черные пряди непокорных волос выбились из-под косынки и вились на висках. Сквозь чуть приоткрытые губы виднелись два ряда сверкающих белизной зубов. «Да она, оказывается, красивая!»

Вся кровь бросилась в лицо Долгорсурэн. Она прижала руку к груди, словно боялась, что сердце выскочит. Прикрыв глаза, она следила за каждым движением Санжажава: вот он снял пиджак, повесил его на изгородь. На душе у девушки было тяжело: ненависть уступила место горечи и обиде.

Женщины с любопытством наблюдали за ними. Вдруг Санжажав подкинул вверх лопату, ловко поймал ее и весело крикнул:

— А ну, товарищи, за работу! Надо сегодня зерно переворошить, а то пропадет. Сколько нас здесь? Четырнадцать? Итак, создаем две бригады. Будем соревноваться. Долгорсурэн пусть возглавляет одну бригаду, а я, если не возражаете, вторую.

— Послушайте, — раздался среди поднявшегося шума голос учетчика, молодого парня в выцветшем дэле{17} с распахнутым воротником, — даже если мы всю ночь спины не разогнем, все равно не управимся не то что сегодня, но и к завтрашнему вечеру. Шутка ли — двадцать с лишком гор переворошить!

— Ему все нипочем, — презрительно скривив губы, заявила Долгорсурэн, — он все может, раз сказал — сегодня, значит, так оно и должно быть.

Она хотела еще что-то добавить, но, встретившись глазами с Санжажавом, вспыхнула и замолчала.

— Да ты нас, доктор, не агитируй. Мы и сами знаем, что нелады у нас на току — людей не хватает, — теребя ворот, сказал учетчик.

— Может, из грузчиков кого сюда перебросить?

— Нет, доктор, не выйдет. — Парень явно волновался. — Я уже