Ручной монстр и Огненная сестра - Аня Свободная

Слёзы текут по моим щекам, когда я вспоминаю, как он сидел ночами. Он говорил: «Я не могу изменить то, что уже произошло с детьми… но я могу сделать так, чтобы пострадавших детей стало меньше. Даже если цена — жить с этим компромиссом до конца».

Весь июль и август Лиза была с нами удалённо — каждый день по несколько часов. Помогала модерировать сообщения, отвечала на угрозы в чатах, советовала, как лучше сформулировать публичные заявления. Иногда мы видели, как она плачет на камеру, когда читала особенно тяжёлые материалы о жертвах. Это была цена, которую мы платили за правду.

Мы все трое врём себе.

Была озвучена и ещё одна позиция. В одном из чатов кто-то написал: «А почему столько шума? Подумаешь — голых детей показывают. Ну и что? Защита диссидентов и вообще борьба с цензурой несравнимо важнее».

Алехандро ответил первым. Он долго смотрел в экран, потом написал: «Нет. Это не "подумаешь". Это не просто "голых детей показывают". Это дети, которых насилуют. Которых ломают. Которых превращают в товар для чужого удовольствия. Я сам когда-то ломал человека, которого теперь люблю. Я знаю, что такое отнимать у человека всё человеческое. И я никогда не соглашусь, что борьба с цензурой важнее, чем защита ребёнка от насилия. Если для свободы нужно закрывать глаза на страдания детей — тогда такая свобода мне не нужна. Я выбираю детей. Всегда».

Лиза ответила через несколько минут. Её сообщение было коротким, но как удар ножа: «Подумаешь? ГОЛЫХ ДЕТЕЙ ПОКАЗЫВАЮТ? Ты серьёзно сейчас? Ты готов списать детей как "сопутствующие потери" ради своей "борьбы с цензурой"? Тогда ты такой же монстр, как те, кто их снимает и продаёт. Свобода слова не стоит ни одной сломанной детской жизни. Ни одной. Если твоя "свобода" требует, чтобы дети страдали — тогда иди на хуй со своей свободой. Я выбираю детей. Всегда. Даже если это значит, что цензура немного победит.»

Потом она добавила: «И если ты ещё раз скажешь "подумаешь" — я прилечу и лично надену на тебя трос. Короткий. Навсегда.»

После этого в чате наступила тишина. Никто не посмел продолжить.

После того чата Лиза написала Алехандро лично. В тот же вечер, уже глубокой ночью по израильскому времени. Вот их диалог. Он показал мне его потом. Всё слово в слово.

Лиза (00:47 по TLV):

Ты врешь сам себе. Ты говоришь, что ребенок для тебя важнее всего, но продолжаешь проект.

Алехандро (00:49):

Ты тоже. Ты пользуешься сетью. Ты же не хочешь, чтобы я забросил проект?

Лиза (00:50):

Нет. Я честна. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с Аней. Ненавижу за то, что ты создал инструмент, которым пользуются монстры. Ненавижу, что из-за твоей «свободы» где-то сейчас ребёнок кричит в камеру. И я каждый день живу с этим. Я не говорю «выбираю детей» и одновременно продолжаю пользоваться твоей сетью. Я пользуюсь — и ненавижу себя за это. Но я не вру себе, что «я выбрала ребёнка». Я выбрала компромисс. И плачу за него каждый день.

Алехандро (00:53):

Я тоже не вру. Я сказал «выбираю ребёнка». Но если я закрою сеть — я предам всех, кого она спасает. Журналистов. Диссидентов. Женщин, которые проверяют партнеров по твоей базе. Мужчин, которым эта сеть помогает связаться с проектами помощи уклонистам от военной службы. Я не могу выбрать одного ребёнка и бросить тысячи других. Я пытаюсь спасти и тех, и других. И каждый день понимаю, что не спасаю никого полностью. Я живу с этим. Но я не закрываю. Потому что другого пути нет.

Лиза (00:55):

Тогда не говори «выбираю ребёнка». Говори «выбираю компромисс». Говори «выбираю свободу». Говори «выбираю меньшее зло». Но не ври, что ребёнок важнее. Потому что если бы он был важнее — ты бы закрыл проект. И точка.

Алехандро (00:57):

Если бы ребёнок был важнее всего — я бы закрыл. Но он не важнее всего. Он важнее почти всего. И это «почти» — это тысячи других жизней. Я не могу их бросить. Я не могу сказать «один ребёнок важнее тысячи женщин, которые спасутся через сеть». Я не бог. Я не могу взвесить все жизни на весах. Я просто пытаюсь, чтобы весов было как можно меньше.

Лиза (00:59):

Тогда говори «иногда выбираю ребёнка, иногда свободу, иногда просто пытаюсь не сойти с ума». Будь честен хотя бы с самим собой. Потому что когда ты говоришь «ребёнок важнее», а потом продолжаешь — это звучит как оправдание. А я не хочу слышать оправдания от тебя. Никогда.

Алехандро (01:02):

Ты права. Я выбираю компромисс. Всегда. И я ненавижу компромиссы. Но другого пути нет. Прости, что сказал не так. Я скажу правду: я выбираю меньшее зло. И плачу за это каждый день. Спасибо, что не даёшь мне соврать себе.

Лиза (01:04):

Вот теперь ты говоришь честно. Я тоже выбираю компромисс. Но пока мы оба его выбираем — мы хотя бы не врём себе. Это уже что-то.

Алехандро (01:05):

Это уже что-то. Спокойной ночи, Лиза.

Лиза (01:06):

Спокойной ночи, ручной.

Я подошла, села рядом, обняла его. Он прижался ко мне и прошептал:

— Она права. Я вру себе. Но я не могу иначе.

На следующий день Лиза написала мне лично: «Он вчера не спал, да? Я тоже не спала. Мы все трое — в одной лодке. И все трое врём себе. Но хотя бы не друг другу».

Рычание ручного монстра.

После скандала в сети неоднократно появлялись высказывания типа «Нельзя создавать то, что могут использовать преступники». Алехандро чувствовал, что люди всё ещё ждут от него покаяния, самоуничижения, «я виноват, я всё бросаю». А он не хотел бросать. Не хотел, чтобы его приняли за человека, который «раскаялся и сдался». Он хотел, чтобы поняли: он не собирается хоронить инструмент, который спасает тысячи людей. И он устал извиняться за чужую, по существу, вину.

Поэтому через неделю он написал и выложил на официальном сайте Anya-280 заявление под названием «Давайте запретим всё сразу». Тон этого заявления был уже другим — оно было сделано с холодной, почти злой иронией, которой у него раньше никогда не было.

«Некоторые считают, что надо запрещать все, что можно использовать в преступных целях. Так давайте серьёзно. Давайте запретим вообще всё. Сразу. Чисто. Без полумер.

Преступники ездят