Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

«Гуляла», – ответила она.

«В такую погоду?»

«Да, в такую погоду. Не контролируй меня!»

«Я не контролирую. Просто боялся, что тебя схватила полиция».

Она резко засмеялась: «Меня полиция больше не схватит».

«Хотелось бы верить».

Она воззрилась на меня. «Если продолжишь расспросы, я опять уйду. Терпеть не могу, когда за мной все время следят, неужели непонятно? Дома́ на улице за мной не следят! Им нет до меня дела. И прохожим нет до меня дела. Они не задают вопросов и не следят за мной!»

Мне стало ясно, к чему она клонит. На улице никто не знал о ее болезни. Там она была не пациенткой, а просто женщиной. И хотела оставаться женщиной. Хотела жить. Быть пациенткой означало для нее – медленно умирать.

Ночами она плакала во сне. А утром все забывала. Она не выносила сумерек. Они ложились на ее испуганную душу как отравленная паутина. Я видел, что ей требуется все больше наркотиков. Спросил Левисона, бывшего врача, промышлявшего теперь гороскопами. Он сказал, что для чего-либо другого давно уже слишком поздно. Повторил слова Дюбуа.

Отныне Хелен часто приходила домой поздно. Боялась моих расспросов. Но я не расспрашивал. Однажды, когда я был один, принесли букет роз. Я ушел, а когда вернулся, он исчез. Она начала пить. Несколько человек почли своим долгом сообщить мне, что видели ее в барах, не в одиночестве. Я цеплялся за американское консульство. У меня уже было разрешение ожидать в передней, но дни шли, и ничего не происходило.

Потом меня поймали. В двадцати метрах от консульства полиция вдруг перекрыла все доступы. Я попытался добраться до консульства, но только вызвал подозрения. Тот, кто находился в консульстве, был спасен. Увидев, как Лахман исчез за дверью, я вырвался, пробился сквозь оцепление и упал, потому что жандарм подставил мне ножку. «Этого заберите в любом случае! – сказал улыбающийся человек в штатском. – Очень уж он спешит!» Они проверили наши документы. Шестерых арестовали. Полиция ушла. Неожиданно мы очутились в окружении штатских. Нас оттеснили подальше, затолкали в крытый грузовик и отвезли в какой-то дом в предместье, уединенно стоявший в саду. Прямо как в плохом фильме, – сказал Шварц. – Но ведь и последние девять лет сплошь были халтурным, кровавым фильмом?

– Гестапо? – спросил я.

Шварц кивнул.

– Сегодня мне кажется чудом, что меня не схватили еще раньше. Я знал, что Георг не перестанет искать нас. Улыбающийся молодой человек так и заявил, когда у меня отобрали документы. К несчастью, среди них был и паспорт Хелен, я захватил его с собой в консульство. «Наконец-то изловили одну из наших рыбок, – сказал молодой человек. – Скоро и вторая приплывет. – Он улыбнулся и рукой в перстнях ударил меня по лицу. – Не так ли, Шварц?»

Я утер кровь, брызнувшую из разбитой перстнями губы. В комнате находились еще двое в штатском.

«Или, может, вы сами сообщите нам адрес?» – спросил улыбающийся молодой человек.

«Я его не знаю, – ответил я. – Я сам ищу жену. Неделю назад мы поссорились, и она сбежала».

«Поссорились? Какой ужас! – Молодой человек опять ударил меня по лицу. – Вот, в наказание!»

«Устроим ему качели, шеф?» – спросил один из молодчиков, стоявших у меня за спиной.

Молодой человек с девичьим лицом опять улыбнулся: «Объясните ему, что такое качели, Мёллер».

Мёллер объяснил, что мои гениталии обвяжут телефонным проводом, а потом станут меня раскачивать.

«Вам это знакомо? Вы ведь уже побывали в лагере?» – спросил молодой человек.

С этим я пока не сталкивался. «Мое изобретение, – сказал он. – Но для начала можно поступить проще. Мы просто перевяжем ваше достоинство так туго, что перекроем доступ крови. Представляете, как вы через час будете вопить! А чтобы вы помалкивали, набьем вам ротик стружкой».

У него были странно стеклянные голубые глаза. «У нас много превосходных приемчиков, – продолжал он. – Знаете, сколько всего можно сделать огоньком?»

Молодчики заржали.

«Тоненькой раскаленной проволочкой, – сказал улыбающийся молодой человек. – Введешь ее не спеша в уши или через ноздри вверх – и много чего добьешься, черный Шварц! Самое замечательное, что вы теперь целиком и полностью в нашем распоряжении, для опытов».

Он с силой наступил мне на ноги. Я почуял его одеколон, когда он стал вплотную передо мной. Я не шевелился. Знал, что сопротивляться бесполезно, а еще бесполезнее разыгрывать храбреца. Мои мучители с величайшим удовольствием все это поломают. И при следующем ударе, нанесенном стеком, я со стоном упал. Они захохотали. «Взбодрите его, Мёллер», – сказал молодой человек вкрадчивым голосом.

Мёллер затянулся сигаретой, наклонился ко мне и поднес ее к моему веку. Боль была такая, словно он ткнул в глаз огнем. Все трое захохотали. «Вставай, малыш», – сказал улыбчивый.

Я с трудом поднялся на ноги. И едва выпрямившись, получил новый удар. «Это упражнения для разогрева, – пояснил он. – Время у нас есть, целая жизнь, ваша жизнь, Шварц. Симульнете еще раз, будет волшебный сюрприз. На четвереньках в воздух взлетите».

«Я не симулирую, – ответил я. – У меня больное сердце. Возможно, в следующий раз я вообще не встану, что бы вы ни делали».

Улыбчивый обернулся к молодчикам. «У нашего малютки больное сердце, неужто правда?»

Он опять нанес мне удар, но я чувствовал, что произвел впечатление. Передать меня Георгу мертвым он не мог. «Еще не вспомнили адресок? – спросил он. – Проще назвать его сейчас, а не позже, когда останетесь без зубов».

«Я его не знаю. Хотел бы знать».

«Наш малыш – герой. Какая прелесть! Жаль, кроме нас, никто этого не увидит».

Он пинал меня, пока не устал. Я лежал на полу, пытаясь защитить лицо и гениталии. «Так, – наконец сказал он, – а теперь запрем нашего красавчика в погреб. Потом поужинаем и возьмемся за него как следует. Отличное ночное заседание!»

Знакомая песня. Вместе с Шиллером и Гёте это относилось к культуре фаустовского человека, и в лагере в Германии я все это испытал. Но у меня был с собой яд, обыскали меня небрежно и ампулу не нашли. Кроме того, в отвороте брюк я зашил лезвие, вставленное в кусок пробки, его тоже не нашли.

Я лежал в темноте. Странно, что отчаяние в подобных ситуациях возникает поначалу не оттого, что тебя ждет, а оттого, что так глупо попался.

Лахман видел, как меня схватили. Правда, он не знал, что это гестапо, поскольку все произошло вроде как при участии