Искусственные связи - Натан Девер

иллюзий, под которые его баюкали в детстве, даже если они стары как мир». Эта особенность характера и давала ему солидную фору перед конкурентами. В сфере высоких технологий умами инженеров владели модернистские взгляды на будущее. Прославляя «завтрашний мир», они в первую очередь подразумевали «прорыв»: по их мнению, грядущие десятилетия должны вырваться за грань прошлого. Забыть его. Преодолеть и перевернуть. Что это значит? Инвестиции в космотуризм, криогенные технологии, мозговые импланты и летающие автомобили. Каждый день идти вперед, к новым постчеловеческим и трансгуманистическим горизонтам. Идеология Маска или Цукерберга – это попросту проповедь научной фантастики. Технологии как религия.

Но Адриен Стернер рано увлекся цифровыми технологиями во многом из-за тоски по другому проповеднику: Иисусу Христу, герою его детства, который так его будоражил, что он отождествлял себя с ним, пока не подрос. Сколько раз маленький Адриен выступал в школьном дворе со спонтанными проповедями, чтобы сообщить своим товарищам по первому классу, что он – реинкарнация Иисуса? Сколько часов провел он за Евангелиями, уже видя себя на его месте? Сколько раз, на расспросы взрослых, кем он станет, когда вырастет, отвечал, что сыном Господа? Что однажды и он будет творить чудеса направо и налево? Что будет воскрешать мертвых, исцелять прокаженных и им будут восхищаться все народы?

Как случилось, что за двадцать лет будущий мессия превратился в атеиста-миллиардера? Порвавшего с религией, но сохранившего потребность во что-то верить: в высшую силу, в личные прозрения, в тайну спасения. Такого рода спасением для Стернера стал курс по программированию, на который он записался во время учебы в Политехнической школе. Нужно отметить, что в 1990-е кафедра информатики кампуса в Палезо была главным центром умственного бурления. Помимо духа интеллектуального соперничества, которым были заражены все будущие инженеры, сам воздух был наэлектризован, в нем витало что-то предреволюционное, сравнимое по меньшей мере с атмосферой парижских салонов на излете XVIII века. В лекционных залах профессора с жаром объясняли, как работает код и двоичная система. Задыхаясь от возбуждения, посвящали студентов в возможности, которые открывает функциональная совместимость, или в магию алгоритмов, чья эффективность постоянно набирает обороты. Каждый семестр им нужно было обновлять свои лекции, включая в них очередную инновацию, которая перетасовывала все карты. Компьютеры планомерно наращивали мощность, столько же теряя в сложности. Серверы на глазах становились проще, их обслуживание давалось все легче, а возможности все росли. Объем информации, хранимой базами данных, стремился к бесконечности. Системы обмена сообщениями совершенствовались чудесным образом. А главное, пользователи ответили на зов Сети: интернет-сайты плодились как мухи. По всем этим причинам главные умы Политехнической школы были глубоко убеждены, что присутствуют при редчайшем событии в истории человечества. Не то чтобы они были романтиками в душе. Просто не сомневались в происходящих переменах. На заре третьего тысячелетия, думалось им, сошлись все технологические условия для тектонических сдвигов и в технике, и в общественной жизни, которые перевернут самые основы нашей цивилизации.

В комнате общаги у Стернера хранилось лишь несколько книг – и все так или иначе связанные со словом Христовым. Пока его товарищи зачитывались Айзеком Азимовым и Филипом Диком, он не расставался с настольными книжками, которые перечитывал одну за другой с семилетнего возраста. Каждый вечер перед сном он зажигал свечу и раскрывал томик в уже крошащемся сафьяновом переплете: «Откровение Иоанна Богослова. Апокалипсис». Все еще возбужденный после программирования мозг начинал расшифровывать пророчества этого «раба Божьего». Например, в четвертой главе Иоанн описывает одно из видений: «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего». Надлежит быть после сего … Эта фраза потрясала Адриена и не давала ему соскользнуть в мир снов: как поверить в неизбежность откровения, о котором ничего не знаешь? В первом веке авторы Библии предсказали не только воскрешение мертвых и Страшный суд. У них хватило воображения еще и на сошествие небесного Иерусалима, а значит, новой земли, существующей исключительно в сфере духа.

Почему описание небесного Иерусалима так завораживало Адриена? Оттого ли, что, по Иоанну, этот город спустится прямо с неба как дар Божий? Оттого ли, что там солнечный свет вместо изваяний и облака вместо камня? Оттого ли, что он тем не менее описывался в Апокалипсисе как реальный город? Но главное, тот самый загадочный стих: «Улица города – чистое золото, как прозрачное стекло». Каким образом золото могло слиться в видении со стеклом? Стернер часами напролет твердил эту фразу, в уверенности, что ключ ко всей тайне – в этом туманном образе: золото Иоанна рождалось из кристалла, это золото улавливало свет и отдавало его дальше. Золото-солнце, освобождающее вещи из оков вещей. И те, лишенные материи и формы, становятся просто блеском, который источают, рассеявшись. Они смешались с этим прозрачным металлом, став сразу и стеклом и сокровищем, сверкающим и сквозистым. Укоренившись в воздухе, порхая, как тела духовные во славе, они бросают вызов логике действительности. Став отныне подлинной видимостью, чистым образом, они опровергают стремление к правде жизни. Не потому ли Иоанн сравнивает этот Иерусалим с невестой, которая вот-вот поцелует своего возлюбленного? Не хочет ли он показать, что тот рай ничем не будет похож на родную землю? Что это не родной очаг, не путь назад к корням, не точка возврата; это свадьба – то есть отправная точка, распахивающая окно новых возможностей?

А может, одержимость Стернера объяснялась тем, что, копаясь в этом пророчестве, он представлял небесный Иерусалим в виде огромного компьютера? Постепенно усталость брала свое, и лекции по информатике наслаивались на видения Иоанна. Если верить последнему, в основании того вечного Иерусалима будут лежать, перемежаясь, яспис и сапфир, изумруд и халкидон, топаз и аметист. Двери окажутся исполинскими жемчужинами, а сам город засияет без звезд. Среди переулков забьют ключом серебристые воды, вырастут волшебные деревья. Когда читаешь это полотно, которым заканчивается Библия, кажется, что описанный в нем Иерусалим – это плод визуализации, трехмерная модель, все элементы которой возникнут и будут меняться по заданным алгоритмам. Полностью виртуальный Иерусалим, сплошь в крошечных полигончиках, готовых в любой миг поменять цвет или состыковаться иначе. Где вместо каменных блоков и стел – мираж, машинная графика, сплетенная из отдельных многоугольников. Пророчества из Нового Завета словно угадывались в цифровых интерфейсах. Будто внезапное появление экранов проливало свет на тайны Апокалипсиса. Это воздушное, и в то же время земное пространство, золотая и прозрачная даль, союз материального с духовным, эра, в которую всему живущему уже не грозит забвение, – на что это похоже, как