Яблоки и змеи - Мария Ныркова

Потом он был с ней по инерции. Любовь прошла, но родители, помня о былом, постоянно подсовывали игрушку: то на светильник повесят, то на полочку посадят, то на окошко у рабочего стола. Так ангелок был в ее жизни, иногда незаметно и бескрыло перелетая с места на место. Собирая коробки для общежития, Варя специально отсадила ангелка, решив его с собой не брать, потому что жизнь начнется новая, взрослая и нырять в нее нужно без мусора, старых привычек, мелочей. Но, распаковывая коробки уже в Москве, она обнаружила игрушку, тесно спрятанную под зимними свитерами. Снова он юркнул за ней – родители посчитали, что так спокойнее. Варя повесила его на крючок у изголовья кровати, поборов искушение сразу выкинуть – все-таки память.

Он на тебя так похож – сказал кто-то. И он и правда был похож, безликий ангел, простой, лицо прячется куда-то, взгляд ускользает, и этим он мил людям, потому что он никто. Оберег ничевойности. И Варя молчала – налила себе чаю, села и слушала, питалась. Вата впитывала воду, вино и чужую жизнь.

А девушки говорили, и краснели, и хохотали там, где не должно. Для них боль была домашней, они боролись с болью, как с родными, которых ненавидели, постоянно возвращаясь, неспособные уйти навсегда. Боль – такая же ловушка, как счастье, они друг другу не полярны, может быть, даже одинаковы. Они создают ареалы обитания, границы этих ареалов ужасно сложно пересечь, они едва видимы. Поэтому поселишься в этой боли и в этой борьбе и живешь ненавидя. Варя разглядывала деревянные половицы, в них засела вековая, ничем не выводимая пыль, и ей открывалось, какой вольной может быть эта гневная жизнь в борьбе за едва уловимую справедливость.

Так в Женином смехе разбивалось стекло большой хрустальной вазы, дорогущей, бесценной, семейной памяти – для редких цветов, столь редких, что никогдашных. Она смеялась, и растрескивалась эта ваза, и вылетала из нее Сивилла Кумская – с новой волей к жизни, с новым апокалиптическим пророчеством. Казалось, она с ними в одной комнате, и ни одному ангелу неведомо столько, не видимо так далеко, так ясно. Она пророчит, а они вторят ей: и настанет на земле вечный ужас и вечный страх, и утратят все голос, а слух не утратят, и будут слышать смерть и сами – готовиться к смерти, и виновные останутся безнаказанными, а потом превратятся в невинных, а невинные станут виноватыми, и исчезнут блага, и исчезнет воздух, и станет все безразлично, неважно. Тут-то и будет конец, говорила, и смеялись все, потому что а что еще делать, не плакать ведь, не болеть, не страшиться того, что будет, идти в неизбежное.

Так кричала, взмахивая рукой, Женя, и в ее гневе было столько простоты. Варя следила, глазами бегая, и думала: можно, можно, так вот как можно. Крики, битье посуды, даже удары, удары кулаками по столу, стоять с гордо поднятой головой, говорить с учителями как с равными, уважать свой гнев. Так расслаивалось Варино сознание. От духоты приоткрыли окно, и Варя ловила морозные воздушные струйки алым лицом.

Стали обсуждать Варю, так как она почти исчезла из комнаты, сидя в уголке, беззвучная. Забылись и говорили о ней и о ее группе, о безразличных, о спесивых, о помешанных. Варя слышала, что из-за таких, как они, все и происходит. Из-за их молчания. Стали кидать ангелка как мячик, тот безмолвствовал. Говорили, что ангелку пора бы перестать быть таким уж хорошим, потому что всем не угодишь, а жизнь реальна лишь в борьбе. Ангелок молчал и держался. Ангелку налили чего-то в стакан, то было щипкое пузырчатое, и ангелок молча выпил и попросил еще. Завизжали восторженно, а Сивилла молча смотрела. Поили ангелка, и тот веселел, и тело его освобождалось, и голос прорезался, больно и резко гуляя по связкам, и ангелок сказал вдруг правду, что ничего не понял и что глупость какая-то – не замечать зла, и быть злом, и не говорить о зле. Запели, умолкли, дышали, а потом объяснили. Ангелок слушал внимательно. А потом все разом встали и позвали ангелка курить на пожарную лестницу.

Это была секретная лестница, Варя не знала о ней прежде. На нее можно было зайти только с шестого этажа – на остальных двери были заперты. Все стены тут были исписаны стихами и проклятьями. На каждом пролете стояло по маленькой жестяной баночке или блюдцу для пепла. Охранники проходили с рейдами раз в пару часов. Когда слышались громкие сапожистые шаги, все слетали с жердочек-перил, как голуби, туша на ходу догарки, и бежали к двери на шестом этаже. Сейчас было тихо. Варе прикурили. Она вдруг сказала:

– Меня сегодня мент задержал и штрафанул.

Девочки переглянулись недоверчиво и восторженно.

– Чегооо?

– Да, я курила у крыльца, короче, с подружкой стояла. Она не курила, а я с сигаретой была. В общем, он подошел… – и она рассказала, как все было, под улюлюканье и одобрительные возгласы. Она знала, что им понравится. Девочки прыскали возмущенно. Варя подумала удовлетворенно, что да, не такая уж она и простушка. Но кто-то из девочек сказал, что понятно, почему она так проебалась. Те, кто шарит за свои права и отстаивает их в более серьезных ситуациях, и так прекрасно знают, что надо, когда куришь, на 15 метров отходить. Варя согласилась. Все решили выкурить еще по одной.

Ей захотелось уйти. Это желание периодически приходило к ней со дня сознания и усиливалось, когда она теряла свое невидимое счастье и переставала понимать мир. Ей хотелось спуститься в пойму с большого холма. Перейти реку по льду в сумерках пасмурного зимнего дня. За ней поле бескрайнее и низкие деревца, по весне здесь стоит вода. Река бежит через пойму змеиным изгибом – много крутился шарик, чтобы так выгнулась речная спина. Вот бы идти по пойме, она стелется далеко. Сначала ее будет видно с холма, а потом силуэт потеряется. Под ногами будет хрустеть сухая трава в снегу, и ветер. А когда стемнеет, она превратится в маленький огонек. Она курила у мутного окна, смотря на тяжелый проспект, на давкое городище, и только и думала о том, чтобы уйти домой – не к семье, не к себе, а туда – к пойме, где никого не видно, а если кого и видно, то