Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

— Ясно кому, яслям.

— Не яслям, а строителям! Яслям ничего не надо. Люди строят-то, понял? Вот ты их и обманул, людей. Давай показывай, сколько всего зажулил?

— Ой, Паня, нехорошо. Я чужого не беру. Ты ко мне не причаливайся.

— Что?!. Я тебе не Паня!

— Ладно, подождите, — вмешался начальник. — Весь груз ты должен был сдать потребителю.

— А я все сдал. Грамм в грамм. Хоть документы покажу.

— А говоришь, себе оставил.

— Да четыре тючка за обшивку сунул. Ведь она наводопела, пока в рейсе был… Погода-то — дождь — стояла. Я по осадке и то вижу, что она напилась. Ну, правда, и лючата открывал маленько.

— Жулик старый! — сказал Паня. — Вот теперь все ясно.

— Ты меня не клейми.

— Так зачем еще открывал-то, ведь и так лило!

— А надо, чтоб немного сыренька была. Она спиртовая, пакля-то, значит, чтобы продух был. А то загорается бывает. Баржа у меня деревянная, сгоришь — свистнуть не успеешь. И у них на складе тоже пыхнуть может. Лето… Сколь раз бывало. А так, если по весу, то я им еще лишнего дал. А как же! Им тоже надо: у всех лодки, рыбаки ведь, конопатить будут.

— А куда тебе столько-то, четыре тюка?

— О-ой!.. Вот так чудишь, Василий Степаныч! А ремонтироваться-то зимой, судно-то конопатить чем? А ведь она спиртовая. Да и ребята попросят, дак дать надо. Чай, у нас флот! Нам в первую очередь.

— Это-то, да, верно ты говоришь, — переступил с ноги на ногу начальник. — Только это не способ… Ну, как живешь-то?

— А хорошо. Похворал маленько. Вот только сегодня сбрел. Три дня не ел, не примает. Да нечего и есть-то было.

— Домой бы съездил.

— Ой, нельзя! Разве можно судно оставлять! Все растащат, а тут ясли строят. Ника-ак…

— Чего никак. Закрыл бы на замок, да и ехал. Вон кран рядом, матрос поглядел бы. Все равно ведь не работали в праздник.

— А мало ли что. Я не надеюсь. Еды вот никакой не было, это верно. А потом как захватило вот тут, — Тришка покрутил под «ложечкой», — о-ой, дак!

— Так продавать-то все равно не надо было! — вновь начал набирать тон Паня.

— Нельзя?.. Дак умирать, что ли, мне? Я двое суток с кровати не вставал, помирал уж. Еды никакой, и пособить некому. Хорошо вот Серега-то на лодке приехал. Я ему пакли тючок, а он мне и сахару, и хлеба, и чаю — всего привез. Вот спасибо-то, уж удружил дак удружил. Как тут не давать! Вы что… Как здоровьишко-то, Василий Степаныч? Ничего? Не хворай. Ой, дак нехорошо, скажу тебе. Я думал, что все — помираю. Только вот сегодня и сбрел. — И Тришка, которого совсем высосала болезнь, неожиданно улыбнулся своей обычной улыбкой.

Тришка о своей болезни не врал. В самую середину лета, когда стоял он под погрузкой в Костроме, его скрутило основательно. Прямо с баржи увезли его на операционный стол. Отрезали там половину желудка и сказали, что плавать, пожалуй, хватит. Баржу в затон увели без него, и начальник поставил на нее временно другого шкипера. Хотя как временно: такую болезнь, как у Трифона, скоро не излечишь, а навигацию можно ли остановить?

Шел уже август. В короткие беззвучные ночи остывала земля, просветлялась вода в реке. Как-то вечером, когда мы вышли из нашего «речного клуба», увидел я, что капитаны окружили кого-то.

— Откуда?! Пешком прибежал? Качать его!.. О-гой! — и кого-то легко, будто пустую одежку, начали подбрасывать вверх.

Когда все стихло, я пробрался в центр круга.

— Гы-гы… Ребята!.. Убежал, там не житье. Как узнал, что баржа опять в Костроме, так и побег. Наукрадку, вечером, а то разве бы отпустили. — Тришка передохнул и опять с удовольствием рассказывал. — Помаленьку ем уж, яички, молочко… Ничего — примает, супчик жиденький можно. Может, поправлюсь…

Как его высосала болезнь! Он был худ, как подросток. Среди капитанов стоял в полосатой больничной пижаме, в таких же обвислых штанах и тапочках на босу ногу, А они, дивясь его странному наряду, дергали его то за рукав, то за полу, поворачивали в свете луча, бьющего из дверей сарая, и взрывались всеобщим хохотом. Тришка смущенно и счастливо гладил свою побелевшую лысину и шатался от каждого подергивания.

В больницу он больше не заявлялся, а обменять больничную форму на свою шкиперскую посылал кого-то из знакомых капитанов. Баржи он не бросил и уходить на берег не собирался. Его и не гнал никто. За ранними холодами на реку неожиданно снова прикатило тепло, и Трифон с этим поздним теплом опять стал наполняться жизнью.

Тихим сентябрьским вечером, когда над носом Тришкиной баржи толклись в теплом воздухе комары, сидели мы с ним на крышке люка и ждали катер. Катер должен был забуксировать нас и отвести в затон. И ожидание это, и сама буксировка были делом нехитрым и нехлопотным. И ремонт требовался Тришкиной барже тоже невелик: приварить оторвавшиеся стойки лееров, выправить или заменить погнутые — вот и все.

Мы сидим с Трифоном, поглядывая на стихающую реку, провожаем день. Трифон плетет корзину, ловко похлестывает таловым прутом по крышке люка, крутит остов корзины, «кости»-стойки поправляет. Хорошо плетет — чисто, гладко.

— Трифон Северьяныч, где ж ты так ловко научился?

— О-о, Ва-аня!.. Поживешь с мое — не тому научишься. Я ведь еще до войны плавал, как ты, молодой был.

— И в войну плавал?

— Нет, не плавал. А первую-то зиму так всю на барже просидел.

— Как это просидел?

— А я тогда все лето в верхах был. И не знал, что война началась. До осени простоял, все жду да жду, а катера все нет да нет. Телефонов тогда в верхах не было, в глухомани-то. А народ те-омный, епельки. Груз какой-то в бочках у меня был, не помню уж и какой, знать, живица. Что делать? Зима скоро. Дай, думаю, своим ходом пойду.

— Самосплавом?

— Ага, поднял якорь, и понесло. Подумываю — если катер пойдет за мной, так увижу, встретимся, река-то узкая там. Плыву помаленьку, а на реке пустота, никого нет, один я. Чего-то, думаю, неладно. День плыву, ночь стою. Долго так-то, есть надо чего-то. Схожу ночью-то в поле, картошки накопаю наукрадку, и снова плыву. Потом пристану да грибов пойду искать… Вот так и спускался.

— Так неужели уж тебе не сообщили, что война?

— А как? Забыли, видно, обо мне. Война — суматоха поднялась, до меня ли! Катера нет, а судно-то не бросишь. Ох, Ваня, настрадался я тогда! Правда, баржонка была махонькая, поменьше еще вот этой, но ядреная. Вот в ту пору и научился всему. Плыву и