Пограничник - Павел Владимирович Селуков

мне докучала. Если представить, что я качаюсь на качелях: вперед – мания, назад – депрессия, то в те времена качели раскачивались слабо, правда, сам того не ведая, с каждым годом я раскачивал их все сильнее. Если до откровения про биполярку я думал о Маше в разрезах банальной любви и любви Шекспира, то теперь появился третий разрез – я маньяк и привязался к ней, как маньяк. Или мания усилила банальную любовь? Или усилила любовь Шекспира? Или мания тут ни при чем? Я хочу знать, ради чего прожил свою жизнь. Ради чего читал книги, совершал преступления, спивался, скалывался, лечился в рехабах, искал себя, стал писателем и сценаристом. В своей голове я жил ради Маши, она есть во всех моих женских героинях, в каждой книге. Я хочу понять: меня вела великая любовь или жалкий психический недуг, когда неважно, кто на том конце – Маша, Оля, Света, Аня. На кого пришелся эпизод мании, тот там и оказался. Но ведь именно Маша пробудила во мне манию, стала катализатором. Или катализатором могла стать любая девушка? Я сотворил себе идола и поклонялся ему, или это Бог послал мне Машу, чтобы я смог пройти этот путь. Вот до таких метаний я иногда дохожу.

Лена усадила меня за парту и воззрилась. Она умела так воззриться, что слова не нужны. Меня потряхивало.

– Что с тобой?

– Хуй его знает.

Лена удивилась, обычно я при ней не матерился. Сматерился я, видимо, чтобы отодвинуть от себя огромное чувство, которое меня поглощало. Но чувство не отодвигалось, тогда я достал тетрадку, раскрыл на последней странице и стал черкаться. А потом аккуратно вывел «МАША» и заштриховал. Упражнение в прекрасном заметила Лена и деловито заговорила:

– Маша Рублёва, пятнадцать лет, натуральная блондинка, хорошистка, очень правильная, не пьет, не курит, по дискотекам, как ты уже знаешь, не ходит.

– У нее есть парень?

– Насколько я знаю – нет.

На следующем уроке я отнес сумку Машиной соседки на заднюю парту, а сам сел на ее место. Соседка смирилась. Весь урок я пытался шепотом поговорить с Машей, предлагал театры, проводить ее до дома. В конце урока она не выдержала и сказала:

– Отстань, пожалуйста, от меня. После уроков я в библиотеке читаю.

– Что читаешь?

– «Анну Каренину»

– Любишь читать?

– Селуков, Рублёва!

Мы притихли. Это был Яков Владимирович, полноватый учитель истории лет пятидесяти в смешной вязаной жилетке. Он носил такие толстые очки, что ими запросто сожжешь муравья. Помню, я смотрел на него и думал – никогда таким не стану, лучше смерть через макатуки. Был такой анекдот – попал мужик в плен к дикарям, а те спрашивают – смерть или макатуки? Тот говорит – макатуки, не смерть же выбирать. Они его и залюбили до смерти.

После школы я пошел в библиотеку. Впервые за два года Лена тащила портфель домой сама. Я взял первую попавшуюся книжку и сел в читальном зале. Минут через двадцать пришла Маша, увидела меня, как-то выпрямилась, взяла «Каренину» и села за другой стол. Я получал острое наслаждение просто от того, как она двигалась, поводила плечами, отодвигала стул. В голове гремели трубы. Я хотел умереть за нее в бою, оберегать всю жизнь, слушать по ночам, как она дышит, млел от каждой ее подробности.

Схватив книжку, я сел напротив Маши. Она делала вид, что читает. Я положил ладонь поверх страниц.

– Маша, ты мне очень нравишься. Давай мутить.

Спортивный костюм, лысая голова в царапинах, шалые глаза. Плюс – репутация. Я тогда этого не понимал, думал, интересничает, корчит недотрогу, а она просто меня боялась.

– Паша, я не хочу с тобой мутить. Я ни с кем не хочу. Оставь меня в покое.

– Да как не хочешь? Не симпотный?

– Не в этом дело.

– А в чем? Я в порядке, бабки есть. Я «воронцовский». С Олегом в близких.

По моему расчету, этот аргумент должен был сразить ее наповал. Конечно, она испугалась еще больше, схватила книгу и ушла.

На следующий день я снова отнес сумку соседки на заднюю парту, но Маша не пришла – она заболела и взяла больничный. Я тосковал. Мне было плохо. Вечерами я пораньше уходил домой, когда пацаны еще гоготали на пятаке, чтобы лечь в ванну и предаться грезам, где я выталкиваю Машу из-под машины, а сам весь поломанный лежу в больнице, а она сидит рядом и кормит меня куриным супом с ложечки. При этом, представляя Машу, я никогда не мастурбировал, даже не прикасался, хоть и лежал в ванне. Но стоило мне представить Виолетту, как рука бралась за дело. На Лену, кстати, я тоже никогда не мог. Стремно на друга.

Прошла неделя. Я перестал есть. Точнее, заталкивал в себя. Первым уроком была история. Я сел на первую парту и уставился на дверь. Не может она болеть дольше недели. А если у нее что-то серьезное? Порок сердца? Я бы мог отдать ей свое! От мысли, что я отдам ей свое сердце, в груди потеплело. Сложно объяснить. Знаете, будто я перестал существовать, будто без нее меня не было. Прозвенел звонок. Яков Владимирович где-то гулял. В кабинет вошла Лена, села рядом со мной.

– Паша, только спокойно. У меня новости.

– Она умерла?

Лена обалдела.

– Да ты что?! Перевелась в «Б» класс.

Я застыл. Мелькнуло – лучше б умерла. Потом встал и пошел в «Б» класс. Лена бросилась за мной. И, кажется, еще кучка одноклассников, которые слышали наш разговор. Я спустился вниз, чтобы посмотреть расписание. Лена протестовала:

– Не ходи туда. Какой смысл?

– Почему она перевелась?

– Достал ты ее, вот и перевелась!

Я заорал:

– Чё я не так сделал?!

– Откуда я знаю.

– Вот я у нее и спрошу!

Лена выложила козырь:

– Я щас Воронцову позвоню. Не позорься!

Мне было наплевать.

– Звони кому хочешь.

Звонить она собиралась из учительской, она постоянно оттуда звонила, учителя ее обожали. Наверное, они хотя бы денек хотели побыть ею – молодой, веселой, беззаботной.

«Б» класс был на математике. Вела ее Сухова. Я зашел в кабинет и подошел к Маше, она сидела за первой партой. Урок оборвался.

– Почему ты перевелась?

Маша покраснела.

– Ты мне проходу не даешь.

Я говорил в полный голос. Лена стояла рядом. Группа поддержки окопалась в дверях. Класс молчал. Сухова, наконец, очнулась.

– Селуков, ты в своем уме, урок идет!

Я посмотрел на Машу, пытаясь вложить всего себя в этот взгляд.

– Я люблю тебя.

Кто-то хрюкнул. Маша смотрела в парту, но ответила четко:

– А я тебя нет.

Я не сдавался:

– Что я сделал не так? Я исправлюсь, скажи.

Маша подняла голову. Я увидел страдание и отвращение, словно у нее болел зуб или она смотрела на Фредди Крюгера.

– Если ты меня правда любишь – не приставай ко мне больше. Оставь меня в покое.

Я сказал:

– Если тебе нужна будет помощь, любая, ты всегда можешь на меня положиться.

Потом подошел к доске, начеркал на ней мелом, швырнул мел в пол и вышел, с каждым шагом преисполняясь мрачного благородства и одиночества. Меня нагнала Лена и обнадежила одной фразой:

– Хочешь, я научу тебя, как ее добиться?

Я покосился:

– Как?

Поднималась щенячья радость, но я боялся дать ей место.

– Начни читать книги. Как она. Потом подойдешь к ней и скажешь типа: благодаря тебе я начал читать книги, давай обсудим «Идиота» Достоевского, читала? Она офигеет. Станете книжными друзьями, а там – вуаля!

Я преисполнился. У меня появился план.

– Лена, ты вышка! Буду читать нудятину ради Маши! Вот это подвиг!

Я решительно прошел мимо нашего кабинета. Лена крикнула в спину:

– Ты куда? Урок тут!

Я повернулся:

– В жопу уроки, читаем книги!

Я показал Лене «козу» и высунул язык. Меня распирало от желания прочесть все книги мира.

Начал я с книги Е. Сухова «Я – вор в законе. На зоне». Она показалась мне многообещающей и злободневной. Мне ее Дюс как-то подарил, слезу, сказал, вышибает и есть поучительные моменты на будущее.

Книги читать было трудно. Но не потому, что я их не понимал, сложно не понять Майн Рида или Шерлока Холмса, просто сразу хотелось спать.