Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров

На том конце захлебываются от восторга:

- Когда угодно!.. В любой день!.. В любой час!.. Мы вас ждем!..

Договариваются они на завтра, на пятнадцать часов. Но уже в четырнадцать на другой день раздается звонок: референт сообщает, что Маревина внизу ждет машина.

- Да тут пешком дойти всего ничего.

- Это Терентий Иванович распорядился, так нам будет спокойнее...

И в самом деле перед Домом культуры уже скопилась толпа, человек триста-четыреста, машут флажками, приветственно вскидывают ладони, встречают как поп-звезду: выкрики, пищалки, аплодисменты, поднятые для съемки сотовые телефоны... Машина, издавая короткие предупреждающие гудки, медленно, упорным жуком, пробирается сквозь них к зданию.

- Не ожидали такого наплыва, - говорит референт. - Хотели перенести встречу в актовый зал, но воспротивился Биляков, руководитель Клуба, сказал, что это - только для членов его творческого объединения.

Вот тебе и спокойный город!

А на ступенях, ведущих к парадному входу, его уже ожидает мэр, лично Терентий Иванович, в джинсах, в клетчатой простецкой рубашке, похожий на американского фермера - наряд, подчеркивающей дружескую неофициальность. Приходится встать рядом с ним, на них тут же нацеливаются зрачками два монитора, и мэр говорит, явно для слушателей и зрителей, что он рад приветствовать выдающегося писателя, неутомимого деятеля культуры, автора многих замечательных книг, и от лица всех сограждан хочет выразить ему благодарность за то, что он согласился жить и творить в нашем городе!..

Стаей птиц вспархивают аплодисменты.

- А теперь хочу сообщить вам важную новость. Замеры, которые мы регулярно проводим, однозначно показывают, что расширение этих... наших... Проталин... резко замедлилось. Можно даже сказать, что оно практически остановлено. Да-да, дорогие сограждане, угроза, надвигавшаяся на нас,встретила решительное противодействие. И за это мы тоже должны быть благодарны нашему гостю!..

На площади перед ДК начинается сумасшествие. Кажется, что крики толпы звуковой силой своей раздвигают ширь неба. Цепь полицейских, предусмотрительно выстроенная перед ступенями, еле сдерживает напор сотен людей. Просовываются сквозь них штыри с микрофонами. Девушка, рыжая, явно крашеная, Марьяна, та самая, кажется, что уже писала ему, обозреватель местного телевидения, навалясь грудью на полицейского, выкрикивает вопросы. За гулом толпы их не разобрать. Да и не хочется разбирать, некогда: мэр крепко жмет руку Маревину, а затем, якобы от избытка чувств, обнимает его. Маревин настолько ошеломлен, что, будто рыба, выдернутая из воды, бестолково дергается в объятиях. Он не понимает, что происходит. Ведь он же еще ничего, вообще ничего не сделал. Он в тупике, он барахтается в хаосе мутных, тинистых слов, и, согласно гипотезе Зоммерфельда, кстати довольно спорной, сейчас не излучает творческую энергию, а, напротив, поглощает ее. Он чувствует себя самозванцем в короне, этаким неуклюжим Лжедмитрием в царских покоях, или, если точней, Хлестаковым, будоражащим своими фантазиями провинциальную глушь: курьеры, курьеры по улицам... тридцать пять тысяч одних курьеров!..

К счастью, времени на изматывающее самокопание нет. Его вежливо подхватывают под локти и влекут по коридору в аудиторию. Опеку над ним теперь принимает непосредственно Виляков, руководитель Клуба, Семен Сергеевич, как он шепотом представляется по дороге, лет шестьдесят, в костюме, благородная ухоженная седина. И, разумеется, тут же подсовывает Маревину свою книгу - глянцевый, в суперобложке альбом «Очерки Красовской земли»: вот, может быть, полистаете на досуге... Понятно, что это локфик, историко-краеведческая литература, оплачиваемая из городского бюджета - о том, вероятно, что Красовск основал непосредственно легендарный Рюрик, в крайнем случае, по его повелению, Дир или Аскольд...

Они поворачивают, услужливо открывается дверь, и Маревин оказывается в прицеле множества напряженных глаз. В комнате ни одного свободного места. И еще человек двадцать примерно теснятся, опираясь о стены. Тишина такая, что кажется: ее ничем не преодолеть. Все опять-таки ждут чуда: хождения по водам, сияния, раздачи рыб и хлебов. Вот сейчас Маревин скажет необыкновенные, в сердце проникающие слова и начнется для них, для всех новая жизнь. Мир волшебным образом преобразится. Исцелятся страждущие. Откроются небеси, где несть ни печали, ни воздыхания... И никто, кроме него, не знает, что ожидание это, как ни странно, взаимное. Он тоже ждет чуда, для того сюда и пришел. Жаждет спасения, хочет выбраться из мертвого сухого колодца. Он помнит, что однажды, расслабившись, рассказал ему знаменитый фантаст. Тот проводил встречу с читателями в петербургской физикоматематической школе, кстати места красивейшие: Мойка, как раз напротив Новой Голландии, есть в Петербурге, в Коломенской части его, такой таинственный закуток. Конец октября, сверкает во мраке дождь, мотаются от порывов ветра ветви деревьев. Все идет как обычно: разговор о литературе, о жизни, о творческих планах, о будущем, о том, как он, фантаст, начал писать, и вдруг, уже под конец, встал некий юноша и спросил: «Скажите, а какими вы хотите нас видеть?»...

- И тут я остолбенел, - рассказывал знаменитый фантаст. - Я вдруг понял, что передо мной именно будущее, вот эти мальчики, девочки скоро вырастут и создадут мир, который мы сейчас не в состоянии даже вообразить...

Так родился роман, переходящий теперь из поколения в поколение. Роман, который читают и, вне всяких сомнений, еще долго будут читать.

Вот для чего Маревин сюда пришел. Он тоже ждет чуда, пусть крохотного, пускай с ноготок, но ведь конце концов должно же оно воссиять. Его не пугает эта напряженная тишина. Он знает, что, выступая, может держать во внимании почти любую аудиторию. Конечно, не так, как известный всему Петербургу Борис Арефьев - тот вообще поет, словно райская птица Сирин, буквально завораживает слушателей, с первых же слов, способен говорить час, другой, третий, - никто в зале не шелохнется. Когда Арефьев объявляет открытую лекцию, у него на люстрах висят. Но и он, Маревин, тоже кое-чему научился. Он знает, как приручить это стоглазое, многоухое, капризное, будто ребенок, алчущее развлечений чудовище, готовое в любую минуту, если станет неинтересно, начать переглядываться, покашливать, потягиваться, откровенно зевать, превращая тем самым оратора в скучного клоуна. Аудиторию надо сразу же ошеломить, впрыснуть в их дряблые мозги пары обжигающего эфира. Пробудить от ленивой дремы, в которую они вечно погружены. Превратить из сомнамбул в бодрствующих, изумленных людей. И он преподносит им хорошую плюху, без всяких вступительных слов рассказывая историю, обкатанную им множество раз. Как однажды популярный ирландский прозаик Брендан Биэн читал в Дублинском университете лекцию