Пожар в коммуналке, или Обнажённая натура - Владислав Владимирович Артемов

масла, высыпали ржавую железную стружку, и та покрывается внезапно робкой и нежной порослью, обреченной на скорую гибель. Одинокое сухое дерево, торчащее на опушке трухлявым обломком и десять лет копившее силы, выпускает в одну ночь тонкий побег с двумя изумрудными листочками. Оказывается, и оно жило и дышало все эти долгие десять лет.

Что же тогда сказать о чувствах человека, которому только-только исполнилось двадцать семь.

Замечтавшись, входил он в свой двор и внезапно очнулся, услышав запах сирени, который к ночи стал особенно густ, ибо воздух стоял неподвижно и ветерок не расхищал, не разносил этот провинциальный дух по окрестным улицам. В соседнем дворе зазвенела гитара, запели собачьими тенорами подростки. Всюду и у всех томление духа.

Родионов взялся уже за дверную ручку, но передумал входить. Спустился с крыльца и присел на скамейку. Над кустом сирени поднималась близкая желтая луна.

Покачиваясь и невнятно что-то бормоча, прошел к дому Батрак, не заметив Родионова. Громко хлопнул дверью. А через минуту дверь снова скрипнула, и на крыльцо вышла фигурка в белом. Постояла неподвижно и стала спускаться по ступенькам. Подошла, присела рядом, глубоко вздохнула. Павел узнал Наденьку, старшую дочку скорняка. «Что бы такое спросить у нее? — подумал Родионов. — В какой же она класс ходит? В восьмой? Или в седьмой…»

Было тихо, если только можно назвать тишиной далекие глухие шумы города — автомобильные сигналы, звонки, невнятный рокот, гул моторов.

— Дядя Паша, — неожиданно начала она. — А вы знаете, кто все это придумал?

— Что именно, Надюша? — не понял Родионов.

— Все! Луну, небо, землю… Меня, вас, других всех…

— Ну кто же такой умник? — усмехнулся Павел в темноте.

— Вы не смейтесь, — сказала девочка серьезным голосом. — Все это создал Бог.

— Вот как? — удивился Родионов. — Предположим, я до этого сам дошел. Но ты-то откуда знаешь? Неужели теперь в школе…

— Нет, — сказала Надя. — Я сама знаю. Ну а как ваша повесть, движется?

— Движется, Надя. Слушай! — осенила его вдруг внезапная догадка. — Ты, пока меня не было, заходила в мою комнату?

— Да. Надо же было Лиса кормить. Вы же сами велели.

— Я не о том, Надя! Ты не брала у меня со стола бумажонку одну, листок такой сверху лежал? Я перерыл все.

— Там, где вы написали: «Убить старуху Рой»?

— Да, да! Эту! — обрадовался Павел. — Только ты понимаешь, что это же не буквально. Она просто у меня в повести — как идея. Не идея моя, в смысле — я решил ее укокошить, а она сама идея. Э-э… — замычал он. — Как бы тебе проще объяснить, Надюша… Идея коммунизма. А она подходит по всем статьям, эта старуха, и срок ее жизни…

— Вы написали: «Убить старуху» — а на другой день старуха умерла.

— Но не я же ее убил! — с досадой произнес Родионов. — Ты ведь понимаешь, что это так, умозрительно. И, кстати, если хочешь знать, у меня полнейшее алиби. И свидетели есть, — зачем-то прибавил он.

— Я эту записку вашу выбросила в помойное ведро, не волнуйтесь, — сказала Надя. — Тут приходили разные, шнырили везде. Я подумала, вдруг улика.

— Порвала? — успокаиваясь, спросил Родионов.

— Зачем рвать? Я в нее кошачье дерьмо завернула. Лис-то нагадил, пока вас не было.

— Ну хорошо, Надюша, правильно сделала. Мало ли чего. Да и, честно тебе признаться — свидетели у меня ненадежные. Думаю, они бы с удовольствием законопатили меня в тюрьму, лет эдак на… Может, и пожизненно.

— Что, с невестой поругались? — спросила Надя.

— Да тебе-то кто натрубил про эту невесту? — вскочил со скамейки Родионов. — Не было никакой невесты! Не было! Сплетни все бабы Веры.

— Жениться-то все равно придется! — сказала Надя.

— Что, неужели приезжали? — спросил Родионов упавшим голосом.

— Я не буквально. В смысле как идея, — рассмеялась Надя. — В смысле когда-нибудь…

— Ну, в смысле когда-нибудь, это я с превеликим удовольствием! — воскликнул Павел с облегчением.

В доме даже и в это вечернее романтическое время кипела обычная коммунальная жизнь, как будто в мире не существовало никакой бесконечности и вечности, как будто не висело над Москвой никакой луны. Впрочем, войдя в дом, Павел Родионов и сам тотчас позабыл о томлении духа, словно разом нырнул в иную реальность, словно вышел из-за укромных кулис на людную ярко освещенную сцену, да еще в самую напряженную и драматическую минуту.

Едва только открыл входную дверь, как был подхвачен под руку полковником, который с радостным криком:

— Да вот Родионов, пусть свое слово скажет! — поставил его посреди кухни.

Павел стоял и, поеживаясь от всеобщего внимания, близоруко щурил глаза, привыкая к электрическому свету. Скорняк подавал ему какие-то знаки, шевелил пальцами, будто что-то перетирал, мял. Степаныч улыбался, как всегда, хитро и лукаво, пьяный Юра Батраков пытался установить локоть на краю стола, но тот все время соскальзывал…

— Скажи, Паша, что это не дело! — приказал Кузьма Захарьевич.

— Это не дело, — согласился Павел. — И вообще я как большинство.

Степаныч облегченно ударил ладонью по колену и победоносно оглянулся на скорняка. Василий Фомич крякнул яростно и бросился вон из кухни. Павел Родионов двинулся вслед, не желая вникать в тонкости коммунальной разборки.

— Большинство всегда неправо, — проворчал из угла чернокнижник Груздев, отрываясь на секунду от банки с консервами.

Павел Родионов, шагнувший уже к выходу, вздрогнул от неожиданности, потому что из коридорной тьмы высунулись вдруг и недружелюбно боднули его растопыренные рога.

Вслед за тем на свет явился Василий Фомич, неся эти громадные кривые рога, торчащие из обломка волосатого черепа. Его круглое лицо было багрово и страшно.

— Вот! — взмахнул тяжелыми рогами, отчего завизжала и шарахнулась в угол пугливая Любка Стрепетова.

Павел, защищаясь, поднял ладони. Скорняк сунул ему в ладони рога и, взмахнув освободившимися руками, пожаловался:

— Для общего блага ведь. Пустует же площадь, Паша! Прохладно, тихо, никому не помеха. Чую беду, Паша, а эти все выжидают, раздумывают! Что тут думать? Пожарные приходили, раз! — Василий Фомич загибал пальцы. — Тараканомор приперся, два. Кто его звал? В плаще, упрямый, подлец, я его еле вытолкал. Кто его звал? — повторил Василий Фомич и оглядел присутствующих. — Ясно дело. Все туда рвутся, к Рой. Потеряем площадь, если не объединимся. У меня лицензия, я имею право на подсобное помещение. При общем согласии…

— Смрад! — возразил полковник.

— Ага, выгонишь тебя потом из этой общей площади! — крикнул Степаныч.

— Но не чужим же с улицы отдавать! Не чужим, — волновался Василий Фомич. — А эти, как их? Баптисты нахлынули. С бубнами. У вас, мол, помещение… Сперва один сунулся, маленький из себя, плюгавый. Я его в шею, в шею… До калитки