Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков

class="p1">Парень кормил супом малолеток — названных братьев, загонял их делать уроки. Все знали: мать вернется под утро, виновато расцелует всех, полусонных. Что, станешь ей дерзить?! Детдомовец, один на свете, как перст, куда пойдешь, коли на дверь укажет? Она, когда что не по ней, любого скоро на место воткнет хоть в приюте, хоть дома.

Да и очередное увлечение у нее быстро пройдет: либо свежеиспеченный ловелас выдохнется, либо сама заскучает с ним, с тем, у которого одно на уме. И опять будет ходить замкнутая, задумчивая, с потухшими глазами…

У них с Артуром первое горячее времечко прошло. Теперь, часто молча, понимая друг друга без слов, обнявшись, сидели они на старой лавочке в кустах ивняка на берегу, прислушивались к тихому журчанию воды на речных перекатах. Прилепилась душа к душе, сами не заметили как — бывает же такое!

Клава, склонив голову, прикладывала ухо к груди Артура, чутко вслушиваясь, потом виновато заглядывала ему в глаза. Все в округе знали о его болезни, земля слухом полнится.

Артур грустно улыбался, подбадривая:

— Не расстраивайся, я буду жить вечно! Врач сказал, что еще не все потеряно. Операция предстоит, надежда есть. Поживем еще.

— И я с тобой! — отвечала Клава. — Сколько бы ни осталось…

И, казалось, не умудренные и побитые жизнью люди сидели в обнимку на лавочке, а юные влюбленные, у которых все еще было впереди…

Ильинка

Повесть в рассказах

Порченый

Прежде Иван Петрович Рыжиков верил в Бога не больше прочих мужиков в округе: на раскат грома крестился, кошка дорогу перешмыгнет — сторонкой обходил.

Но на все воля Божия…

Старшая дочь его Аннушка была красавица с длинной русой косой. Коса эта чуть девушку и не погубила. Отец поехал по каким-то делам в Вологду, взяв с собой дочь. От своего Городка до полустанка на железной дороге добирались они на попутной подводе, на поезд припоздали, состав уже тронулся. Запрыгивали на ходу, отец — первым. Из тамбура протянул он дочери руку, но Аннушка не уцепилась, промахнулась, путаясь в своей длиннополой юбке, и соскользнула с приступка вниз. Мало что шлепнулась девка на насыпь, так еще поволокло ее вслед за вагоном — длинная ее коса захлестнулась намертво за ступеньку. Отец — то ли Бог надоумил, то ли сам сообразил — чиркнул остро наточенным ножом-засапожником по натянутой, будто струна, косе…

После того Иван Петрович начал ходить в храм неукоснительно. Слушал наставления настоятеля, старенького священника отца Игнатия, помогал общине, чем мог, а потом вместо умученного большевиками именитого купца стал здесь последним старостой.

Аннушка тогда, когда ее влекло и било об камешник насыпи, дала зарок — если жива останется, то уйдет в монашки, Христовы невесты. Но поскольку монастыри Советская власть позакрывала, насельников и насельниц их то постреляли, то посажали, осталась Аннушка в родном городишке, идти было некуда. Носила она теперь вместо прежнего яркого сарафана темную, наглухо застегнутую одежду, из-под краешка надвинутого на самые брови платка смотрели кротко ее ясные васильковые глаза. Первые парни в городке сватались к Аннушке, но отказывала она им: видно, слух, что приняла она монашество в миру, верен был. Постриг над ней совершил пришлый игумен.

* * *

Игумен Варнава был еще не стар, крепок, настоятелю храма отцу Игнатию — божьему одуванчику сослужитель добрый. Прибрел невесть из каких краев; говорили, что и в тюрьме посидел. Бабки-прихожанки первое время настороженно косились на свежие, еще толком не зажившие следы шрамов на его лице. Отец Игнатий воспрянул духом: прежде из немощи служил не каждую воскресную литургию. Где возьмешь еще священников: кого постреляли, кто по лагерям гниет и мыкается.

Теперь же мелодичные колокола на звоннице храма стали перекликаться веселей и бодрей, а прихожан опять прибыло, и даже из соседних волостей. Игумен службы правил чинно, пел высоким красивым голосом.

Только недолго довелось радоваться старому настоятелю…

Встревоженный Иван Петрович Рыжиков прибежал в сумерках, постучался настойчиво в дверь поповского дома:

— Запрещали же вам на Пасху служить, — заговорил он торопливо, наклоняясь вплотную к уху глуховатого отца Игнатия. — Слышал я от надежного человека: завтра, на Пасху, решили в сельсовете храм закрыть, а вас с игуменом в кутузку посадить. А там в Вологду в тюрягу отправить… У меня зимовье, батюшка, есть. В лесах наших сам лешак заплутает. Схороню, и пересидите, даст Бог, лихие дни!

Отец Игнатий улыбнулся светло:

— Спаси Бог, Иван Петрович, за радение! Только рассуди сам: куда я побегу? Храм не оставишь, да и ноги уже еле носят. А случись что… На все воля Божья! Да и кому до меня, старика, дело?

Он вздохнул и позвал игумена. Тот вышел в сени.

— Это тебе, отче Варнава, впору уйти с Иваном Петровичем!

— Что я, ровно заяц, бегать буду! — возмутился было игумен, но отец Игнатий остановил его.

— Ты, брат Варнава, еще не стар, послужишь во Господню славу! А из-за тюремных-то стен как паству свою окормлять будешь?

Игумен ушел той же ночью с Рыжиковым в лес. Сборы недолги: в котомку положил Евангелие и Следованную Псалтирь службу править да сухарей на первое время.

«Подсоблю божьему человеку, не дам погинуть! — бормотал себе под нос Иван Петрович, пробираясь впереди монаха ему одному ведомой лесной тропкой. — Господь спас дочь мою, и я в долгу не останусь».

Отца Игнатия арестовали следующей ночью. Ввалились гурьбой: дверь была не заперта. Старец их будто и поджидал: стоя перед иконами и творя молитву, успел еще раз напоследок перекреститься немощной рукой. Его подхватили под локотки, так и вынесли на волю. Подсадили в тарантас и — поминай как звали!

Утром и храм разорили. Председатель сельсовета с участковым милиционером долго трясли старуху ключницу, чтобы отдала им ключи от замков храма, но бабка уперлась — ни в какую, ни угрозами, ни посулами не пронять.

— Прихватим бабку в город с собой, за саботаж ее в тюрьму! Выворачивайте запоры сами! — скомандовал смуглявый кудряш-уполномоченный из города.

Местное начальство, с опаской и подобострастием заглядывавшее ему в рот, послушно бросилось к дверям храма. Нашлось, кому и подсобить, услужливо подсунуть в руки фомку: это были приезжие парни-комсомольцы из «союза безбожников» и с ними — местный Колька Лохан.

Когда Иван Петрович подъехал на лошади к церковной ограде — успел-таки, как сердце чувствовало! — из храма уже выволокли на паперть всю утварь, облачения, свалили в штабель иконы.

— Туточки будет у нас Дворец культуры! — слышался голос председателя. —