Симон. С неба упали три яблока. Молчание цвета. Комплект из 3 книг - Наринэ Юриковна Абгарян

Женщина окликнула нас, когда мы уже отчаялись. Глаза у нее были совсем как у куклы: круглые, блекло-голубые, в густой опушке длинных темных ресниц.

– Пойдете вверх по улице, увидите два магазинчика, там и будут ваши печки. – И она зашагала впереди, показывая нам дорогу.

На спине ее куртки крупными буквами красовалась нашивка «GOD».

– И God укажет нам путь, – шепнула я. Мы похихикали.

Печек, конечно же, в сувенирных магазинчиках не оказалось. Бог поводил нас по аляповатым залам и, потеряв интерес, отправил восвояси. Но не забыл о нас.

Второй Его посланник оказался кудрявым суетливым юношей с глазами цвета ночи.

– Подкинете по тысяче драмов за каждую печку, я вам их достану, – обещал он.

Поколебавшись, подкинули. Он забрал деньги и канул в туман. Тяжело зазвонили колокола церкви святой Богородицы. Утром я зашла туда, чтобы полюбоваться иконой «Семь ран». Иконы – нетипичная для апостольской церкви история, потому, если будете в Гюмри, сходите посмотреть, лучше ранним утром, когда в храме почти безлюдно. Полюбуйтесь скорбными ликами Марии и двух жен-мироносиц, Спасителя, семерых ангелов, глядящих сверху испуганно. Подумайте о вечном сквозь тишину, запах ладана и свечей. Потом медленно поверните голову направо и с умилением обнаружьте в крохотной нише аккуратно сложенные предметы для уборки: старую деревянную швабру, веник, метлу, мокрые, развешенные на просушку тряпки, вымытое до блеска алюминиевое ведро. Если напрячь слух, можно услышать, как на каменный пол капает с тряпок вода. Никакого пафоса, жизнь, какая есть, какой она и должна быть.

Вечером того же дня второй посланник вручил нам печки. «Звоните, если еще что-то понадобится, все достану», – заверил он и растворился в воздухе Чеширским Котом. Я повертела в руках сувенирную печку. Она немного смахивала на печи моего детства: жестяная, ржавая, со скрипучей заслонкой и боевито торчащей трубой. Только если наша печь прямоугольная, эта круглая, буржуйкой. Я везла ее сквозь отмененные рейсы и локдауны в Москву, чтобы хранить с остальными дорогими сердцу армянскими артефактами. Их у меня набралась внушительная коллекция: ослик, пастух, тряпичная кукла-старушка, сшитая моей сестрой Сонечкой. Гранат. Коллаж: лежащий на боку карас и плотно прикрытая дверь погреба. Глиняная чашка. Сосновая шишка из Берда. Камушек из нашей реки. Инструмент, сделанный моим прапрадедом Василием для моей прапрабабушки Анатолии – она использовала его, когда ткала ковры. Теперь еще печка, раздобытая в Гюмри.

И да, открытка.

У этой открытки, кстати, смешная история. Привезла я ее из Милана. С Миланом вообще вышло странно. Я там пробыла всего два дня. В первый день бродила наобум по городу и вышла к хачкару. Я аж глазам своим не поверила, обсмотрела его со всех сторон, погладила завитки креста. Все верно, он. Стоило лететь в Италию, чтобы любоваться армянским хачкаром.

На второй день ушла от греха подальше в противоположном направлении и заметила в окне сувенирного магазинчика открытку, показавшуюся мне смутно знакомой, армянской. Но продавец уверил, что автор – итальянец.

– Наверное, сицилийский художник, – предположила я.

– Да, да, – энергично закивал продавец.

Я ему поверила, но, вернувшись в Москву, открытку на полку с армянскими артефактами поставила – пусть будет, уж очень она какая-то родная.

На днях протирала пыль и уронила на пол открытку. Подняла, перевернула и наконец-то прочитала имя художника. «Karalov, „The mother and the guests, 1953“».

Гугл обнаружил только одного художника Каралова: Иосиф (Овсеп) Артемьевич Каралов (Каралян). Тбилисский армянин.

Грузия. Моя

Здесь туманы похожи на те, мои, из далекого детства: светлоглазые и молчаливые, они спускаются с гор великанами. Здесь небо ниже, чем кажется: встал на цыпочки – и провел по нему рукой. От края до края. Здесь каждый камень, каждый проулок, каждый осколок глиняного квеври[57] рассказывает о том, что было и чего не вернуть. Здесь реки говорят на том языке, который мне – сомехи[58] – не нужно переводить, я его чувствую и знаю. «Если не прищуриваться, кажется – что твоя», – уверял мой шестилетний сын, оправдывая друга, унесшего домой садиковскую игрушку.

Ровно так у меня с Грузией. Если не прищуриваться, кажется – моя.

Здесь дворы такие, как в городке моего детства: кривобокие, со покосившимся частоколом, с бликующими на солнце стеклами шушабандов, с сиреневой тенью, тянущейся от каменной стены дома к тутовнику, с неизменными розами, которые не срезают, даже когда собирают лепестки на варенье. С пахнущими влажным утром белыми и лиловыми лалазарами. С виноградной лозой, увивающей деревянную веранду дома. Здесь все невероятно, невозможно родное. Потому, услышав выражение, тождественное армянскому «цавд танем» – «возьму твою боль», я не удивляюсь, а с облегчением выдыхаю – все верно, все так и должно быть. Шени чири ме. Твоя беда – мне.

Здесь такие старики, что в каждом видишь отражение своих. У бабушек головы покрыты платками, поверх длинного платья повязан фартук с большими карманами, и я даже не сомневаюсь, что именно в этих карманах: нектар и амброзия моего детства – сухофрукты и орехи.

У дедушек лица праотцов, хочешь – пиши иконы, а нет – сиди рядом и задавай вопросы. О великомученице Нино, о кахетинской царице Кетеван, о Давиде Строителе, собравшем разрозненные грузинские княжества в единое царство и воздвигшем город, который и сейчас, спустя столетия, берет за душу. Омытый дождем город, осененный скудным звоном церковных колоколов и молчаливым присутствием минаретов. Тбилиси.

Здесь так много моего, что, увидев сбегающую по каменным ступенькам девочку, невольно вздрагиваю – я? Не я?

Нея.

Страна воздушных балконов и узких улочек, удивительных песен и сурового молчания гор, страна сотен рек, разрушенных и вновь восставших храмов. Страна печали и смеха. Страна любви.

Saqartvelo.

Моя, моя.

В тбилисском аэропорту шумно и суетно. К паспортному контролю змеится длинная очередь. Пристраиваюсь в конец, готовлюсь к долгому ожиданию. Предаюсь привычному занятию – наблюдаю людей. В аэропортах они читаются особенно легко, может быть, потому, что из-за занятости не считают нужным прятаться за масками.

Пятилетний мальчик натягивает на плечи рюкзак вверх тормашками.

– Переверни, – подсказывает мать.

– Не буду! – хмурится мальчик и упрямо надевает рюкзак наоборот.

– Неудобно же! – вмешивается дед.

– Отстаньте!

Мать с дедом переглядываются, прячут улыбки. Мальчик сопит. Повозившись, со вздохом переодевает рюкзак. Поднимает глаза, бубнит примирительно:

– Деда, а деда. Поиграем?

Дед с готовностью выставляет кулак:

– Камень-ножницы-бумага…

Две сестры, та, которая постарше – строгая и сосредоточенная молчунья. Другая – легкомысленная и щебетливая хохотушка.

– У нас уйма времени, пойдем мне очки смотреть?

– Зачем тебе еще одни очки?

– Для счастья!

Старшая смотрит на младшую долгим задумчивым взглядом, та строит ей смешную рожицу.

– Я за это «Триумфальную арку» дочитаю. Обещаю.

– Не дочитаешь.

– Не дочитаю, ага. Ну что, пошли очки смотреть?

Уходят. Младшая идет вприпрыжку, старшая немного сутулится. Волосы у обеих одинаковые – вьющиеся, с отчетливой «ирландской» рыжинкой.

Очередь продвигается на пролет, поворачивается ко мне другим боком.