По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Очень много, капитан, – сказал тот.

– Ну, – проговорил Мартин, садясь, – что будем есть?

От столика к столику на тележке катали большой коричневато-желтый кусок мяса с костью.

– Это, – сказала Сара, указав рукой.

– А пить? – Мартин взял винную карту и стал ее изучать.

– Пить? Напитки выберешь ты. – Сара сняла перчатки и положила их на красновато-коричневую книжечку – явно молитвенник.

– Напитки выберу я, – согласился Мартин. Интересно, подумал он, страницы молитвенников всегда бывают украшены золотой и красной краской? Он выбрал вино. – И что же ты делала, – спросил он, отпустив официанта, – у собора Святого Павла?

– Слушала богослужение.

Сара огляделась. В зале было жарко и многолюдно. Стены были покрыты золотыми листьями, инкрустированными по коричневому фону. Люди постоянно проходили мимо, входили, выходили. Официант принес вино. Мартин наполнил бокал Сары.

– Не знал, что ты посещаешь службы, – сказал он, посмотрев на молитвенник.

Сара не ответила. Она все смотрела вокруг, на входящих и выходящих людей, и понемногу отпивала вино. На ее щеках начал проступать румянец. Она взяла нож и вилку и принялась за превосходную баранину. Несколько минут ели в молчании.

Мартину хотелось разговорить ее.

– И что же, Сэл, – спросил он, дотронувшись до книжечки, – ты в этом находишь?

Она открыла молитвенник наугад и начала читать со своей обычной интонацией:

– «Непостижим Отец, непостижим Сын…»[122]

– Тихо! – прервал ее Мартин. – Люди слышат.

Из уважения к нему она стала вести себя, как дама, пришедшая в ресторан обедать с кавалером.

– А что ты делал у собора? – спросила Сара.

– Жалел, что не стал архитектором. Вместо этого меня отправили в армию, которую я ненавидел! – с чувством ответил Мартин.

– Тихо! – шепнула Сара. – Люди слышат.

Он быстро оглянулся, а затем рассмеялся. Официант поставил на стол открытый пирог. Опять стали есть молча. Мартин вновь наполнил бокал Сары. Ее щеки горели, глаза блестели. Он завидовал наполнявшему ее чувству всеобщего благополучия, которое он и сам раньше испытывал, выпив бокал вина. Вино было кстати – оно снимало преграды. Он хотел разговорить ее.

– Я не знал, что ты посещаешь службы, – сказал он, глядя на молитвенник. – И что ты об этом думаешь?

Сара тоже посмотрела на молитвенник. Затем постучала по нему вилкой.

– А что думают они, Мартин? Женщина, которая молится, и старик с длинной седой бородой?

– Почти то же самое, что думает Кросби, когда приходит ко мне, – сказал Мартин. Он вспомнил старушку, стоявшую у двери его комнаты с пижамной рубашкой на руке, вспомнил преданное выражение на ее лице. – Для Кросби я бог, – объяснил он, подкладывая Саре брюссельской капусты.

– Бог старой Кросби! – засмеялась Сара. – Всемогущий, всесильный Мартин!

Она подняла бокал в его честь. Она что, смеется над ним? – подумал он. Он надеялся, что не кажется ей слишком старым.

– Ты ведь помнишь Кросби? – спросил он. – Она на пенсии, а пес ее умер.

– На пенсии, а пес умер? – переспросила Сара.

Она опять посмотрела через плечо. Разговаривать в ресторане было невозможно, беседа распадалась на мелкие фрагменты. Мимо без конца проходили служащие из Сити в аккуратных полосатых костюмах и котелках.

– Это хороший храм, – сказала Сара, глянув на Мартина.

Она вернулась к теме собора, понял Мартин.

– Великолепный, – согласился он. – Ты смотрела на статуи?

Вошел человек, которого Мартин узнал: Эрридж, биржевой маклер. Он поманил Мартина пальцем. Мартин встал и отошел поговорить с ним. Когда он вернулся, Сара уже опять наполнила свой бокал. Она сидела и смотрела на людей, точно была маленькой девочкой, которую он привел на рождественский сказочный спектакль.

– Какие планы на вечер? – спросил Мартин.

– В четыре – на Круглый пруд, – сказала Сара, постукивая ладонью по столу. – В четыре – на Круглый пруд.

Теперь она перешла, подумал Мартин, в сонное благодушие, следующее за сытным обедом с вином.

– С кем-нибудь встречаешься там?

– Да, с Мэгги.

Помолчали. До них долетали обрывки чужих разговоров. Человек, к которому отходил Мартин, удаляясь, тронул его за плечо.

– В среду в восемь, – сказал он.

– Именно так, – откликнулся Мартин и сделал пометку в своей записной книжке.

– А какие планы на вечер у тебя? – спросила Сара.

– Надо навестить сестру в тюрьме, – сказал Мартин, поджигая сигарету.

– В тюрьме?

– Розу. Она сидит за то, что бросила камень.

– Рыжая Роза, красная Роза, – начала Сара, опять потянувшись за вином, – дикая Роза, колючая Роза…

– Не надо, – сказал Мартин, закрыв ладонью горлышко бутылки. – Тебе хватит.

Она немного возбуждена. Надо ее утихомирить. Люди все слышат.

– Дьявольски неприятная штука, – сказал он, – сидеть в тюрьме.

Она придвинула к себе бокал и сидела, уставившись на него, словно механизм ее мозга внезапно отключился. Она была очень похожа на мать, только смеялась по-другому.

Мартину хотелось поговорить с ней о ее матери. Но разговаривать было невозможно. Слишком много людей слушает, к тому же они курят. Дым, смешанный с мясным запахом, создавал духоту. Мартин вспоминал прошлое, когда Сара воскликнула:

– Сидит на трехногом стуле, и в нее впихивают мясо![123]

Мартин очнулся от воспоминаний. Она имеет в виду Розу?

– Камень наделал дел! – Сара засмеялась, взмахнув в воздухе вилкой. – «Сверните карту Европы, – сказал он лакею. – Я не верю в силу»[124].

Она положила вилку на тарелку, так что сливовая косточка подпрыгнула. Мартин огляделся. Люди слушали. Он встал.

– Ну, пойдем? Если ты сыта.

Она поднялась и стала искать свое пальто.

– Я получила удовольствие, – сказала она, беря пальто. – Спасибо, Мартин, за вкусный обед.

Он подозвал официанта, который с готовностью подошел и выписал счет. Мартин положил на тарелку соверен. Сара начала продевать руки в рукава пальто.

– Сходить с тобой, – предложил Мартин, помогая ей, – на Круглый пруд в четыре?

– Да! – воскликнула она, повернувшись на каблуке. – На Круглый пруд в четыре!

Она пошла к выходу – слегка нетвердой походкой, заметил Мартин – мимо служащих из Сити, которые по-прежнему сидели и ели.

Подошел официант со сдачей, и Мартин начал опускать монетки в карман. Одну он оставил на чаевые. Но, уже собираясь дать их, он вдруг заметил что-то вороватое в выражении лица Альфреда. Мартин приподнял счет – под ним лежала монета в два шиллинга. Обычная уловка. Мартин вышел из себя.

– Что это? – гневно спросил он.

– Я не знал, что она там, сэр, – заикаясь, проговорил официант.

Мартин почувствовал, что у него краснеют уши. В гневе он очень походил на отца, у того тоже проступали белые пятна на висках. Он бросил монетку, предназначавшуюся для официанта,