Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

А где-то за океаном умер Курт, отбросив твою жизнь уже вообще черт знает за какие пределы, ты уже и не помнил — была юность, не было ее? Ты просто что-то припоминал, будто примаргивал, легкий тик памяти.

Хватило сил у этой… как ее… разорвать Инночкины печень, легкие, череп, тазобедренные кости, а вот на «добить» не хватило. Жизнь еще целых три дня держалась в ней. Не моими молитвами, нет: ее полной непричастностью к смерти. Это черенок сознания торчал из нее, за него не ухватишься, не вырвешь, она должна была уступить сама.

Кто она? Кто она? В каком бреду пишется все это?

Вырвать черенок жизни, малюсенький, как она сама, а не получалось. С печенью и с легкими получилось, а вот с черенком… Что вертелось в ее сознании? Что удерживалось? Чьи имена? Целых три дня тянула черенок на себя. А потом сдалась, потому что устала, и как-то там по-своему в сумерках сознания со всеми нами разобралась, вспомнила всех, и меня, конечно же, и меня, не могла она не расслышать, как склонившийся над ней брат шептал, что я люблю ее и верю в чудо.

Ну, какое чудо, какое там чудо, когда этот проклятый самосвал смял их машину, но этого ему показалось мало, и он лег прямо на нее, справился с маленькой. Какой-то чужой путь, чужая дорога, не ее смерть.

Это она, откинув простыню, посмотрела на мою умершую мать, она, не я. Это она, лучший акушер на свете, вынесла мне из операционной моего ребенка и с гордостью предъявила. Это она взяла на себя много мелких моих забот, ничего не требуя, просто любя. Надо быть на стреме, иначе лишат меня самого главного в жизни.

Я сидел в темноте и нарабатывал в себе желание. Сердце мелко-мелко билось, воображение переходило из рук в руки, будто кто-то другой пытался завладеть им, силы не прибавлялось, но зато с каждой минутой я раздражался все больше и больше.

— Не надо, — говорил я себе. — Что ты докажешь этим? Что жив? Что еще мужчина? Что тебе по-прежнему не обязательна для любви любовь? Или просто боишься остаться один в сумерки? Умереть боишься без свидетелей?

Я слышал, как они вскрикивали, играя с дождем под моими окнами. Им-то уж точно все нипочем. В этом городе, где мужчин меньше, чем женщин, и дождь — мужчина.

Она войдет, сбросит мокрую одежду и займется мной сразу сама, ни о чем не расспрашивая, не домовничая, чтобы потом сразу же уйти. Ну, может быть, попросится в туалет. О, господи, как я не хочу, чтобы она попросилась! Я не хочу, чтобы она знала, где у меня туалет, чтобы жаловалась на жизнь, чтобы говорила, какой я хороший, я хочу только одного, чтобы она ушла поскорее.

Но кто из них уйдет по доброй воле в такой дождь?

А прогнать я не сумею. Прогнать — значит запомнить. Записать еще одну боль в свой реестр боли.

Может быть, позвонить? Кто-нибудь обязательно откликнется. Нет, она должна быть случайной, никому не звонить, она должна быть абсолютно случайной, такой же слепой ко всему, как я сам.

Я сидел и понимал, что сумерки гуще, голоса реже, дождь усиливается и что это не другой дождь, а все тот же сраный, других дождей не бывает.

«Вставай, — сказал я сам себе. — Иди к подъезду, постой немного, тебе не придется даже делать вид, что влюблен, они найдут тебя сами».

Так я был уверен в себе, что забыл, сколько мне лет.

Они пробегали мимо, а если даже забегали в подъезд от дождя, чтобы переждать, то относились ко мне как к темному, неприятному предмету, прислоненному к стене.

Никто не взглянул мне в глаза, а если бы даже и взглянул, то обнаружил бы, что они наглухо спрятаны от посторонних и смотрят в глубь меня самого.

И чем больше они метались вокруг меня, лепетали, тем больше и уже по-настоящему я хотел этой сильной короткой связи, способной меня спасти.

Я пошел в сторону гостиницы. Она находилась на противоположном углу улицы, поближе к вокзалу. Близость к вокзалу особенно обнадеживала.

И, пока я шел, все так же не вызывая у встречных женщин никакого интереса, с ужасом стал понимать, что меня не так-то легко разглядеть в темноте, я же весь в черном, из всего своего гардероба я ухитрился выбрать именно черное и шел сейчас по улице, невидимый в сумерках, небритый, черный, наводящий тоску, вылитый Джек Потрошитель.

Швейцаров у дверей гостиницы не было. Они спрятались от дождя.

Я подошел к стеклу входной двери, прижав лицо, вгляделся, они сидели в глубине холла на диване и разговаривали. Я мог открыть дверь и войти, но мысль, что они увидят меня униженным, жалким, зависящим от них, пугала.

Я не стал открывать, а продолжал вглядываться. Я вглядывался так долго, что мои старания не остались незамеченными, и один из них направился в мою сторону.

Я отскочил, я стал прогуливаться независимо, в надежде, что он примет меня за кого-то другого. Но в целом квартале рядом с гостиницей как нарочно был я один

Он вышел, посмотрел в небо, зевнул и направился ко мне.

— Вы в регистратуру? — спросил он. — Проходите.

— Нет, — сказал я, — не в регистратуру. Мне нужно… Вы не могли бы…

Тут я замялся, боясь произнести, что мне нужно.

Он постоял некоторое время, сосредоточенно морща лоб, потом на его лице появилось такое кривое выражение, будто кто-то показал в зеркале мое будущее.

— Ах, девочку! — радостно сказал он. — Вам нужна девочка? Да их здесь целый вагон. Я сейчас позвоню. Ты заходи внутрь, не стой на дожде.

Я отказался. И тогда он, все так же ухмыляясь, пошел в гостиницу в поисках девушки для меня, а я, не знаю почему, но почему-то предполагая, что другого я ничего и делать не должен, стал, делая вид, что гуляю в ожидании, уходить от гостиницы все дальше и дальше, постепенно набирая скорость, и, когда я уже почти бежал, он выскочил из гостиницы и понесся за мной с криком:

— Ты куда? Мы же договорились, я же договорился.

— Только не со мной.

— Ах ты, гад гнойный!

И только приготовился меня убить, как внезапно отступил, вглядевшись в мое лицо. Что-то им всем мешало сделать это.

5

Она и сама была похожа на эту… ну как ее… Это