Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

Так вот что такое молчание. Это взросление. Абсолютное молчание, абсолютное взросление.

Это была моя мать, несомненно, но это была та моя мать, которой я всю жизнь был лишен, она повзрослела, кому она нужна взрослая?

И сердце уже не болит, никто не нуждается в боли. Будто я снарядил ее всеми своими бедами и теперь жду дорожной оказии.

Я теперь и сам взрослый, я теперь абсолютно взрослый. Хорошо, что это случилось достаточно поздно.

— Хуже меня нет, — говорю я, — что ж поделаешь, таким уродился.

— Уродился другим, — отвечает она, — ты был самым хорошим мальчиком до десяти лет. Потом будто подменили.

«А ведь действительно подменили, — думаю я, — я даже знаю, кто».

Вера в себя, безграничная вера в себя, так ее раздражавшая, она могла спорить со мной хоть тысячу лет. Теперь все дело было, кто кого переспорит. И в этой битве за нее я тоже не мог проиграть.

— А не хочешь — а кто тебя спрашивает, сказал: будешь жить, — значит, будешь!

Я боялся тишины, созревавшей в ней, отделявшей от меня, я терял ее не только как мать, как партнера, без которого все происходящее в моей жизни теряло значение. Я был один в опустевшем цирке, но в воздухе еще оставалось ее присутствие.

Я не просто спасал ее, я всех, я себя спасал, претендуя на такой масштаб борьбы, что изменит жизнь человечества, я и не знал, что эта самая… ну как ее… такая жадная штука, что даже моя мама для чего-то ей понадобилась.

Я уже кричал на эту самую, выйдя из больничного корпуса, где умер мой отец, кричал на ощерившийся диск уходящего солнца в голых сучьях деревьев. Я так кричал, что толчки внутри моего тела стали глухими и сильными, на пределе моих возможностей. Я так кричал этой… как ее… что должен был быть наказан за дерзость и уйти вместе с отцом, но Б-г в который раз пожалел меня.

— Если ты меня любишь, — сказал он, — что ж ты так шарахаешься от моих помощников?

И я не знал, что ответить.

Я только запомнил ее лицо, этой самой… пустырь с известняковой выбеленной стеной, за которою умер мой отец, — вот ее лицо, она смотрела на меня безглазая, все видевшая, и вот так сейчас она, вероятно, смотрела на мою легкомысленную маму.

Она лежала, теребя какую-то игрушку, которой ловко овладела, когда мой ребенок сунул игрушку ей, и больше не возвращала. Сколько я помню, она так и не выпускала зайчонка из рук до самого конца.

Иногда смотрела так благожелательно, так благодушно, что вся прожитая наша жизнь начинала казаться мне выдумкой, а я сам себе — слепцом, что-то там такое вообразившим про собственную мать.

— Ты только мне не мешай, — попросил я маму. — Я знаю, что делаю.

Я мог бы ответить за нее: «Конечно, ты ведь всегда знаешь, что делаешь, и откуда такое самомнение? В кого?»

Но решил не продолжать бессмысленный, начатый в детстве спор. Потому что спасал не ее сейчас, а свое детство, свои привычки, ее глаза, без которых трудно было жить, и муку общения, ставшего самым большим моим счастьем.

Сиделка смотрела на меня влюбленными глазами.

— Поборись, миленький, она добрая, поборись.

— Пожалуйста, — сказал я сиделке, — поосторожнее с ней, это моя мама, вы не знаете, как она щепетильная, сколько у нее условностей, мы с вами ворвались сейчас туда, куда она никого не допускает. Все порушили, все осквернили. Мы посягнули на ее независимость.

— Ну что ты такое говоришь? — опешила сиделка. — Она как грудное дитя сейчас, ничего не может. Потом спасибо скажешь.

Она даже чем-то стала походить на мою маму, эта немного высокомерная женщина из Тамбова, пока копалась в мамином дерьме.

Разница была только в том, что опыт пережитой болезни делал сиделку величественной и важной, у моей же мамы все еще было впереди.

Сиделка тоже была заложницей моей любви, сидела перед мамой часами, как истукан, а потом срывалась с места и начинала ворошить старушку, чтобы та не зацвела, не завяла.

— Ты, Валентина, — говорю я, — все знаешь, но все равно, будь поделикатней, тут такие дела с моей мамой…

А в чем суть этих дел, объяснить не мог. Говорить, что она нужна мне, да, такое бывает, но вряд ли поверят, что есть на земле человек, способный издергать каждый день себе душу, чтобы она жила, вот такая, как есть, — невозможная, всезнающая, смелая только со мной, робкая с остальными. Мы были нужны друг другу только для самоутверждения. Мы будто играли в маму и сына, и эта игра грозила прерваться, отец научил нас в это играть.

Ему казались наши бесконечные споры интеллектуальным общением. Пока мы не доходили до крика, он любовался нами, а потом срывался и начинал кричать громче всех.

— Прекратите! — кричал он. — Вы хотите моей смерти? Зачем вам моя смерть? Что я буду делать без вас?

Я всегда обвинял маму в его смерти, мне казалось, что она заводила его, как будильник, и встряхивала, когда он уже не мог звенеть. Она была очень женщина, моя мама, и я навсегда заподозрил остальных женщин, я им не доверял, как можно доверять тем, кто уничтожил моего отца?

И прежде всего ей, сделавшей это по легкомыслию, по глупости, чем еще заняться в нашей маленькой комнате внутри коммунальной квартиры, окно в окно с общим туалетом со стороны кухоньки, слышно было все, а с другой стороны в большой комнате огромное окно, всегда открытое, потому что мама любила, как она сама говорила, свежий воздух, огромное, высокое, сверкающее чистотой окно в шумную улицу, цветущий платан, в сутолоку и крики толпы, о, как я мерз в детстве, пока она дышала, я всегда мерзну, до сих пор, и просил ее закрыть окно.

Бедная мама! Лежит беспомощная, а я обвиняю, обвиняю. Завтра же переведу ее в тот корпус для высоких персон, пусть побудет хоть раз высокой персоной.

Но она не хочет, тычет пальцем в небо, просится туда, я не пускаю, откуда она знает, что для нее лучше?

Несколько лет назад, когда она сломала шейку бедра и лежала в той самой серой от пыли палате той самой больницы, где умер мой отец, а по коридорам бегали собаки, опрокидывая урны в поисках пищи, весело лежала, все так же не претендуя на спасение, я приехал вместе с детьми и просто выкрал ее, просто увез из больницы, в воскресенье, без документов, нарушив