Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

Последнее дыхание героя

1

Дождь постучал нагайкой по сапогам, проходя мимо окон, урядник.

Потом еще и еще.

Надо уточнить, кто такой урядник, вспомнить. Но ничего, что-то старообразное и на самом деле есть в дожде, когда ты слышишь его из деревянного дома, что-то хотя бы на двести лет старше тебя, ставящее под сомнение твой сегодняшний возраст и пребывание на этом свете.

Дождь вечен — и тебе перепало вечности, дождь хорош — и тебе повезло немного. Вы одно в эту разбойную ночь.

А она хороша, пока не понятно, что там творится на самом деле за окном.

И всё вслушиваешься и вслушиваешься вместо того, чтобы посмотреть.

Вслушиваешься в дождь.

Мог бы я сам написать такое? Или всему обязан Б-гу, жив его милостью? Лучше бы мне сидеть вечно в чреве матери, если уж суждено было родиться. Но это просто красивая фраза, ею и останется: что я без жизни, предстоящей мне?

Иногда кажется, что я прожил тысячу жизней. Особенно если сталкиваешься с известными людьми, которые тебе ни о чем не напоминают. Они что-то значат для многих, для всех, кто о них только ни слышал, а для тебя хоть и реальность, но, что поделаешь, ни о чем, ни о чем не напоминают.

А они еще и обижаются!

— Помнишь, ты выиграл у меня конкурс на лучшее чтение стихов, помнишь?

Оказывается, я учился с ним в одной школе.

— А я так готовился! — восклицает обиженно мой герой.

И я окончательно убеждаюсь, что не встречался с ним никогда. Хотя стихи, действительно, читаю неплохо. Память моя не встречалась. О, как она избирательна, моя память, стольких отвергла, навсегда запомнив всякую ерунду, жадная до подробностей, бесчеловечная моя память.

И вот он сидит, обиженный, лысый, рядом со мной через одного за столом, и корит себя, что вообще заговорил со мной.

Какие там конкурсы, когда я помню запах вечера, в который дворник Тихон отпирал нам с родителями чугунные ворота, и тени вечера на его скуластом солдатском лице. Так и видишь, как ходят в гневе его скулы, когда он отворачивается от нас и уходит через подворотню направо, вниз, в подвал, где он жил вместе… Вот с кем вместе — не помню. Тут начинают вламываться какие-то присочиненные старушки, а их в нашем дворе было много. Только не помню, как их хоронили. Они улетали со двора, никого не обеспокоив, бесшумно, как ангелы.

Однако до чего нагловатый дождь, с громыханием, вроде предупреждения: мол, иду, возникаю, угрожаю.

Что мне угрозы дождя, что мне, сорок раз убитому, разыскивающему всю жизнь пистолет, его угрозы?

Это мой школьный дружок вынул парабеллум из ящика письменного стола и сказал: отцовский. Только откуда у него, не знаю, он и не воевал никогда!

Не воевать — значит не быть убитым. Это хорошо, но зачем ему парабеллум? На всю жизнь я был озадачен: зачем уцелевшему человеку парабеллум?

Но это о парабеллуме думалось только в дождь, только впрок — стоило дождю пройти и утру начаться, чтобы я сразу забыл о глупом своем желании, которому, конечно, не суждено осуществиться.

Снова припустил, это мысли в дождь, который уже шел когда-то, шел всегда, и, значит, это очень старые мысли.

Старше меня или только теперь достигшие моего возраста.

Я нахожусь сейчас в том возрасте, когда люди старятся в один день, а все остальное время с ужасом ждут этого внезапного своего старения, чтобы спохватиться и снова начать борьбу за себя, за себя, к которому ты привык, который должен остаться прежним, вот как этот дождь за окном или комиссар европейской безопасности Салана. Он тоже постарел в один день. С умилением смотрю по телевизору, как он борется с возрастом, не прекращая многолетней полезной деятельности. А она очень полезна, эта деятельность, хотя и бесперспективна. Я рад, когда после очередного раута переговоров он улыбается той же улыбкой, что и двадцать лет назад. Бессмертный комиссар Салана… Я выключаю телевизор, обнадеженный.

Да, несоединима чепуха жизни воедино. А ведь это единственное, что я пытаюсь сделать. Соединить.

Но точкой, центром, куда все сходится, был я сам, очень слабое звено, потому что именно эта точка могла не выдержать.

И она не выдерживала, начинала паниковать, плавиться, а этого нельзя, удары пока еще не те и сила ударов тоже.

Я думаю о судьбе. Она — счастливая. Говорю об этом смело, потому что люблю и умею быть счастлив, сохраняя при этом хмурое выражение лица.

Каждый пересказанный мной день искрится в ночи, звенит. Раньше я хотел несколько минут в день каждый день рассказывать человечеству, чем сегодня был счастлив. Делиться счастьем.

Но настойчивости не хватило, и человечество обошлось без меня. Что оно там поделывает теперь, как справляется?

А может быть, я, пусть отраженно, пусть отзвуком, но помогаю ему? Это было бы важно, чтоб моя безымянная волна докатилась до его слуха и понадобилась. Я всего лишь нотка Б-га, одна из очень нужных ему ноток. Я твердо помню, что всегда должен быть у него под рукой.

Он разрешает мне звучать в его оркестре, где не так уж много музыкантов, поверьте, и уж точно для них не делают обязательного для музыкантов перерыва на тридцать минут, они играют до самого конца.

Как же я не люблю тех, кто пользуется обязательным перерывом, откладывая флейту с обслюнявленным мундштуком на стул.

А если он не вернется, поперхнется обеденным пирожком и не вернется, что ей — так и лежать?

Начнет валиться боком тут же, у столика в буфете, задыхаясь, скрюченными пальцами пытаясь дотянуться до горла. Ну стукнет его кто-нибудь один раз по спине, разве тут поможешь?

Вот какой я добрый мальчик!

А флейта останется лежать на стуле, и слюна испарится. Все, отзвучал, отработал, до чего же ты надоел со всеми своими звучаниями, ты, игравший по нотам, не стремящийся к совершенству. Что делать с жизнью, что делать с ней?

Вот единственный вопрос для нас, усевшихся пялиться на закат.

Успокоился дождь, установился, идет накатами, идет рядами, умело сменяющими друг друга, а я пережидаю.

Что мене еще разрешено — ну разве что постоять под дождем.

Все это было, было, и ума ни на пядь не прибавилось. Куда идти, куда идти — в тоскливый тупик дождя, к реке, где-то бесплодно тебя ждущей, к друзьям, которых уже нет, или дождаться, пока само все кончится?

Это тоже интересно,