Яблоки и змеи - Мария Ныркова

– Я вас всех ненавижу.

Все обернулись, а Женя поползла рукой выхватить микрофон, но Варя отмахнулась и продолжила.

– Ненавижу вас всех.

В кармане брюк у нее был ангел, и сейчас она его теребила и наконец разорвала его плотное бумажное тельце. Он распался, кусочек прилип к ладони, кусочек остался в кармане. И она сказала что-то, как бы раздеваясь при всех своим единственным чувством. Ведь она ненавидела Николая Сергеевича в равной степени с Ириной Петровной и прочими именами и отчествами, она ненавидела Женю и ее подруг, ненавидела своих одногруппниц и особенно тугую косичку, ненавидела все добро и все зло на земле, потому что понять, где она в этом всем, было невозможно, и ее ангелок распался, и ее детство было очень далеко.

– И вы! И вы! Со своими… примирительными… идеями! Не видите, какая все это хуйня?! Идите вы… – она хотела сказать «идите вы на хуй», но что-то не позволило ей, и она сказала: – Идите в жопу! – и она бросила микрофон на парту, сбежала вниз по лестнице и выпорхнула, и всем показалось, что белое бумажное крылышко замялось резким ударом дверей друг о друга и, оторвавшись от сильного тела, упало на пол.

– Нет, ну так тоже нельзя… – прошептала Женя, и, переняв микрофон, отряхнулась, извинилась и сказала что-то конструктивное.

Мокрица

Именно здесь Лена впервые заметила, что дом наводнен подобиями морских существ. Когда она накидывала на ведро тряпку, чтобы та просохла после уборки, получалась медуза. Мокрая ворсистая тряпка шевелила полами как щупальцами. По ним сползали и разбивались о паркет капельки воды или яда. Даже больше похожие на яд, чем на воду, из-за неземного бирюзового цвета стенок ведра и кислотной розовости тряпки. Ядовитую медузу Лена оставляла просыхать и, получается, умирать на балконе под жжением солнца. Здесь оно грело пространство как бы всполохами, будто воздух все время горел и местами невидимо взрывался. На балконе образовывалась граница между горячей сухостью снаружи и аквариумной сыростью внутри.

Лена редко покидала свой аквариум, сама ощущая себя чем-то подводным. Не повелительницей, а сожительницей всех этих тряпичных медуз, штор-водорослей, кружек-ракушек, дельфина из гладильной доски, многочисленных хаотично перемещающихся мелких рыбешек: его неуловимых носков, трусов, наручных часов, электронных сигарет, пульта от телевизора. Она чувствовала себя на равных с вещами и часто, когда ложилась отдохнуть на диван посреди дня, ощущала, что лежит не одна, а с проводами от ноутбука и что их пластиковые мышцы тянутся от усталости подобно ее собственным, а одеяло испытывает ту же страсть к согреванию, что и она, когда обнимает его, отвернувшегося во сне к стене.

Здесь, в этой однушке, в этой хрущевке, в этом краю, где все было чужестранным, она иногда замечала прозрачных мокриц, ползущих по кафелю. Они проползали у края ее босой ступни, пока она сидела на унитазе и разглядывала пол, вылезали из-под кружки на кухне или пробегали под тяжелой шторой, возносящейся к потолку на ветру. Мокрицы были прозрачными и тонкими, бледными до несуществования. Поэтому, когда она их замечала, ей казалось, что она видит и не видит одновременно, что они есть и как бы их нет. Она чувствовала себя на них похожей, когда спокойно и отчетливо произносила «здравствуйте», но соседи поднимались или спускались, не поворачивая головы. Словно в этом подъезде и в этом доме все были глухими. Или словно Лены здесь просто не было.

Они с Сашей переехали пять, или четыре, или уже даже шесть месяцев назад. Потому что она была его женой и «вопрос о переезде не стоял». Так он отвечал своим сослуживцам, когда они заглядывали в гости. Им, холостякам, очень было интересно, сложно ли уговорить жену переехать в местность со столь сложным климатом, да еще в такой глуши. Летом жара невыносимая, а зимой убийственная холодрыга, такая, что надевать надо всего по двое – трусы в два слоя, колготки в два слоя, две кофты и две пары штанов, и еще чего-нибудь по два. И кто-нибудь во время застолья обязательно добавлял, что рождаемость здесь такая, что «и на член надо по два презерватива натягивать, а то залететь как нехуй делать». После этой шутки разговор уходил в сторону, Лена из его смыслового центра смещалась куда-то на периферию. Обсуждение предсказуемо двигалось сначала в зону дискуссий о низкой и высокой рождаемости, потом перескакивало на выплаты и материнский капитал, и в конце концов мужчины решали, что почему бы и не родить одного или даже двух. Особенно если все равно придется съездить кое-куда, ну и там можно будет немножко подкопить. Вон, знакомый уже вернулся, шесть месяцев там послужил и сейчас дом строит.

В такие вечера Лена предпочитала выставить на стол все, что было, и тихо ускользнуть в спальню согласно кодексу мокриц. Они с мужем пока не купили стол, поэтому она ставила табуретку у подоконника, залезала на нее с ногами и раскладывала рукоделие на белой пластиковой панели. Она уже нарисовала пять картин по номерам, вышила три платочка с птицами и цветами, выложила одного котика стразами и мечтала поехать в город на мастер-класс по керамике. Однако мечта ее была слабее мужней воли по выходным никуда на машине не ездить, а на автобусе она передвигаться почему-то не решалась.

Ей вообще было тяжело выходить из дома. Каждый день она преодолевала себя, вставая с кровати, одеваясь, обуваясь, двигаясь. Полоса густого сухого леса окружала поселок, как бы замыкала его в силок. То, как потрескивал и щипался этот лес, ей было слышно из кухонного окна. Она все ждала, холодея в своем аквариуме, что лесополоса обязательно вспыхнет, огонь перекинется на битумные крыши, дым почернеет, все оплавится, и загорятся деревянные перекрытия. А она этого не застанет – потому что будет в магазине, например. Или засмотрится на жирного медленного слизняка на тротуаре. Вернется, а в ее доме ни стекол, ни рам, и копоть по периметру окон. Влажная аквариумная нутрь вся вещевая, живая, бульк – и выкипела. Ей не хотелось бы пропустить такого. Может быть, она не могла дождаться, когда же это наконец случится.

Она ощущала тяжелящую влагу и в теле. Опухали теплые глаза, она толком не понимала, от чего. Наверное, на что-то в этом воздухе у нее была аллергия. Лена капала специальным раствором, который должен был снимать зуд и жжение. Ей нравилось ощущение, как растекается по слизистой глаза холодная капля,