За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

А тут председатель похвалил и при этом другую работу поручает. Да еще показал мне, как сделать из веревки петлю-стремянку, чтоб при моем небольшом росте легко было залезать на лошадь. И хоть недолюбливал я дядю Самата, а точнее сказать — вовсе не любил, но в этот момент в сердце шевельнулось к нему доброе чувство признательности. Ведь он даже про отца моего вспомнил…

И с этого утра до последнего дня весеннего сева я трясся на лошадиной спине, таская по комковатой пашне тяжелую борону. Приезжал домой насквозь пропыленным, лишь зубы сверкали, и спал как убитый. Мама боялась, что, задремав на ходу иль солнце голову напечет, упаду я в поле под конские копыта, да еще конь, испугавшись, протащит через меня зубчатую борону… Но я посмеивался: маленький, что ль, падать-то?! А когда падал, бывало, то уж молчал, маме не рассказывал.

Видимо, работал я не хуже, чем все другие, потому что на колхозном собрании, посвященном успешному завершению весенне-посевных работ, мое имя назвали в числе ударников. Дядя Самат принародно пожал мне руку и вручил награду — три метра серого ситца. Лучшей премии нельзя было придумать: последняя рубашка на мне сопрела и уже заплатки на ней не держались…

Из наградного отреза, как, отдавая ситец, торжественно назвал его председатель, мама сшила мне новую рубашку и короткие, до колен, штанишки. То ли штанишки, то ли трусы. Так что теперь было в чем ходить!

Кроме того, начислили мне немало трудодней. Неизвестно, правда, было, что в конце года дадут на них, но трудодни — мои трудодни! — имелись…

Лето

Самое время для лаптей наступило!

Зимой валенки ценятся, и такие, как я, мечтают хоть раз в жизни пройтись по улице в новых валяных сапогах, а летом вся деревня обувается в лапти. Лишь один человек у нас круглый год не снимает валенок, и то потому, что ноги у него больные, даже в жару мерзнут… Это — дед Хабир.

А на лапти спрос! И снова на полу нашей избы курчавятся обрывки лыка, в моих пальцах мелькает кочетыг[5]… Первым делом приготовил три пары лаптей себе и пять пар для мамы. Как хорошо ни сплетешь — однако не кожаные: изнашиваются быстро.

Гордился я, видя на чужих ногах обувку, изготовленную собственными руками. Обуваем народ, как говорил мне дедушка Шайхи!

Но дядя Самат не забыл, как я работал на севе, прислал сказать: пусть сын Магсумы с утра снова садится на лошадь, будет подтаскивать копны на закладке стогов. Сенокос! Пора горячая: в короткий срок не управишься — скот на зиму останется без корма… Каждая пара рук дорога. И во мне, значит, колхоз нуждается, раз председатель вспомнил…

И опять на рассвете бежал я к конюшне, верхом — вместе со всеми — выезжал на луга. Волочить копны — не бороновать. Там ветерок подует — всего пылью обдает; тут ароматом трав и луговых цветов дышишь… В скошенных рядках краснеют ягоды. Такое сено, по шутливым словам деда Хабира, впору самим есть — не то что скоту!

А нас на все дни сенокоса кормят из колхозного котла: три раза в день лапша, да по полкило хлеба на каждого… Можно только благодарить дядю Самата, что он позвал меня на такую работу! Как определил опять же дед Хабир, по нынешнему времени это не кормежка — праздничное угощение для сватов! Дома едва ли в какой семье есть сейчас чистый хлеб, а едят суп из щавеля да крапивы иль, может быть, иногда затируху — кто остатки муки щепотью делит…

Наверно, от того, что был меньше других, — наедался я одной лапшой, а хлеб приносил маме. Не то чтоб наедался, но в животе было покойно… И, помню, когда принес бережно обернутую листьями лопуха краюшку в первый раз, мама, еле сдерживая слезы, сказала:

— С этих лет, сынок, ты уже думаешь, как накормить меня! Ведь знаю, что сохранил этот хлеб не потому, что сам не хочешь… День-деньской на сенокосе — там быка в один присест съешь. И по твоим ли годочкам с темна до темна в работе быть? А ты еще про мать помнишь, заботишься… Спасибо, мой сынок! Нет-нет, не плачу я — радуюсь…

Конечно, мама видела, как я уставал.

А кто тогда не уставал? Не только молодые женщины и девушки — старухи вышли на луга. Все, кого носили ноги, кто не был занят каким-нибудь другим колхозным делом, вроде мамы моей, которая по-прежнему трудилась на конюшне…

Я, сидя верхом, таскал кучи сена к стогу, а дед Хабир торопил:

— Живее, парень… давай-давай!

Стоя на верху, он ладил стог, сам закладывая и завершая его… Тут равных ему не было. И подгонял всех:

— Давай… давай!

Только и слышно было это — с утра до вечера… Ни себе передышки, ни другим. И кто-нибудь бросал в сердцах, но так, чтоб до старика не доносилось:

— Вот окаянный Культя… сам как трактор и думает, мы железные!

Или еще что-нибудь в таком духе…

И хоть говорилось в сердцах, однако беззлобно. Понимали: не для себя старается дед, для общей пользы… Культей же звали его из-за покалеченной левой руки. Когда-то в молодости при забивке пыжа у него в ладонях взорвался охотничий патрон — три пальца оторвало начисто, два оставшихся потеряли способность сгибаться, торчали как резчики культиватора…

Но дед Хабир за многие годы приноровился к своему увечью — вроде б так и надо, никаких помех… Тут, на стогометании, длинный черенок вил надежно держался в этой его рогульке из неподвижных пальцев. И если дед все же слышал чье-то усталое ворчанье, то, не прекращая работы, говорил:

— А как же быть, детка? Сенцо, как ягодка, свой час знает! Не соберем — что ж, зимой снова скотину кормить соломой с крыш? Иль уж забыта зима?.. Давай, детка, потерпим… поднатужимся, пока дождя нет. А в дождь отдохнем. А уж как всех фашистов переколотят, все они сдохнут, тогда самый полный отдых возьмем себе! Я первый на печи залягу…

Так что не только окриком подстегивал дед Хабир — душевным словом успокаивал…

И едва справились с сенокосом — поспела рожь. Опять все — от мала до велика, кто мог держать в руках серп, вязать снопы, — высыпали в поле. А раз жатва — через неделю молотьба.

Днем жали, а при звездах возили снопы на ток. У кого корова, тот на ней и возил. Сроду такого не