За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Однако это не так. Желание что-нибудь поесть было таким сильным, что даже во сне ощущение голода не покидало, из горячего дремотного забытья наплывали тревожащие воображение картины: полная миска дымящегося мясного супа, большие куски мягкого, ноздреватого хлеба, разбросанные по столу… садись, ешь! И сон дразнил близостью пищи, а насытить ею не мог.

Ежась от утреннего холодка, шли мы с мамой на конюшню, куда часом позже собирались женщины-пахари. Я раздавал им сбрую, выводил коней, и, обыкновенно, на одном из них — чаще всего на Дупляне, закрепленном за тетей Файрузой, — ехал верхом в поле. Просто так, покататься… А потом снова прибегал на конюшню или домой, где всегда находились какие-нибудь дела.

Пахотных лошадей подкармливали овсом, который строго по норме отпускала из амбара жинги, но все равно лошади после зимы были слабыми и ненасытно, с жадностью хватали на ходу проклюнувшиеся на поле зеленые травинки…

Слабые лошади, слабые пахари…

Однажды я увидел, как тетя Файруза, сделавшая длинный гон, вдруг села в борозду, закрыв глаза ладонями. Она сидела, и равнодушно стояли костлявый Дуплян, низко опустивший тяжелую голову, и другая лошадь — старый пегий мерин с облислым задом.

— Что с тобой, Файруза-апа? — спросил я, подбежав. — Тебе плохо?

Она отняла руки от белого, как полотно, лица, слабо улыбнулась такими же бесцветными губами:

— Ах, это ты, Равиль? Что-то голова закружилась… в глазах пожар. Ничего… посижу — пройдет…

— Отдохни, отдохни, Файруза-апа… Может, к роднику за водичкой сбегать?

— Пахать надо, — сказала она. — Сейчас я, энэм, сейчас…

Хотела привстать, но, видно, ноги ее еще не слушались…

— Сиди, сиди! — прикрикнул я. — Давай-ка я за тебя один гон пройду… А что?! Пройду!

И сам удивился своей решимости.

Но видел же, как пашут…

В одну руку взял вожжи, другую положил на рукоять плуга…

— Н-но, Дуплян… заснул, бездельник!

Кони дернули плуг: пошло-поехало!.. Поблескивающий лемех переворачивал глыбы земли, а я что было сил, наваливаясь всем телом, нажимал на рукоять… И радость распирала грудь: получается, гожусь в пахари! Нелегко, однако могу справиться…

Сыпали сверху свою звонкую трель жаворонки, словно радуясь вместе со мной; из-под перевернутой земли шел густой пар, и казалось, что уже где-то рядом колосятся хлеба, от которых веет душноватым солнечным теплом… Одна лошадь шагала по невспаханному, другая по борозде, и эта борозда вела меня, как желанная дорога.

Но когда надо было поворачивать, у края загона, — я никак не мог приподнять плуг, высвободить глубоко засевший в пашне лемех. Тут подоспела тетя Файруза.

— Не рвись, энэм, не спеши… Нужно момент поймать! Как лошади повернутся совсем, натянут постромки — сразу же дергай рукоять к себе… Вот так! И готово… Не силой — умением, энэм! — И похвалила меня: — Хороший глаз у тебя. Не у всякого первая в жизни борозда выйдет такой прямой…

Она прошла со мной два круга, объясняя, что и как следует делать, а после этого расстелила под кустиками телогрейку и заснула…

С каждой новой бороздой серое поле, уменьшаясь, как бы отступало, пятясь перед черной, весело сверкавшей под солнцем, взбитой, как перина, пашней…

И так — с утра до обеда.

А потом не пустила меня на поле мама.

— Остынь, — сказала она. — Успеешь еще в жизни наломаться, никуда не уйдет от тебя такая работа… Сходи-ка лучше в лес за хворостом. Хоть на одну растопку принесешь — все польза!

Права мама: пахота здорово «ломает» — после нее руки и ноги словно чугунные, спину не разогнешь… Особенно, наверно, с непривычки. Но вспомнишь, как ходил за плугом, как освобожденно, со вздохом облегчения раскрывалась под лемехом земля, каким сильным ты был на поле, — и опять тянет туда, опять хочется пахать, пахать, пахать… Как только маме объяснить это?

Через день подкараулил я у правления дядю Самата и сказал ему, что мог бы работать на пахоте… Он задумчиво посмотрел на меня своими совиными глазами, произнес с сомнением:

— Намерение твое похвальное, мальчик. Но ты ж узду и хомут на лошадь не наденешь… Не дотянешься.

— А мне поможет тетя Файруза! — не растерялся я. — Мы с ней на одном участке будем… в две упряжки!

— Смо-отри-ка, — кривая улыбка скользнула по заросшему щетиной лицу председателя, и в голосе его послышались нотки одобрения. — Башка у тебя варит! Хвалю… Бери завтра лошадей Мавлихи и действуй. А Мавлиха жалуется: обезножела, не по силам ей… Только, гляди, не баловаться у меня, проверю самолично!

Не чуя под собой ног, помчался я на конюшню, еще издали закричал маме:

— Лошадей тети Мавлихи мне теперь давай! Председатель разрешил… И не сердись, мамочка, ладно? Тетя Мавлиха больна, а я смогу!..

Еще что-то говорил я, захлебываясь словами, счастливый, что мне доверили быть пахарем, доверили лошадей и землю… Но мое настроение не передалось маме, в ее голосе была горечь:

— Ай, сынок, эта работа высасывает все соки даже у взрослых… Тебе же только одиннадцатый годик пошел. Куда торопишься? Надорваться немудрено, да что потом делать?

А на рассвете я уже пахал на одном участке с тетей Файрузой…

Уже к полдню я так устал, что вышагивал за плугом, ничего не замечая вокруг: лишь качались впереди потные лошадиные спины, качался под рукой плуг, качалась под ногами земля… Сам я будто бы плыл в стягивающих мои мускулы, все мое тело каких-то вязких, с трудом преодолеваемых волнах. Плыл и спотыкался о невидимые камни…

Как вытерпел на пахоте целый день — не знаю. Но все же вытерпел…

А когда солнышко закатилось за лес и надо было возвращаться домой, оглянулся я на вспаханное — и черная земля бешено закружилась перед моими глазами, ноги мои подкосились, я опустился на межу, закрыл лицо ладонями, совсем как тетя Файруза, когда она три дня назад так же беспомощно сидела в борозде… Сейчас слышал ее участливый голос над собой, не понимая, что она говорит… Но все же с ее помощью поднялся на ноги, кое-как дотащился до дома.

Наверно, у тети Файрузы в этот же вечер был про меня разговор с председателем, потому что на другое утро, присутствуя при распределении лошадей на конюшне, он сказал маме:

— Твой сын, товарищ Магсума, вчера показал себя примерным работником. Такой не опозорит имя отца… Но на пахоте он долго не выдержит. Пусть едет бороновать!

Признаться, я обрадовался этому, потому что уже со страхом представлял, как снова придется с утренней зари до вечерней нарезать поле бороздами… выдержу ль? Но самому отказаться — совестно было. Напросился,