За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— Завтра, Магсума-апа, твой сын должен пойти в школу… ясно? — И, видя, что мама хочет что-то сказать, добавила: — Сколько можно было — Равиль помог тебе… правильно?

Но мама все ж сказала, как всегда смущаясь, просительно:

— А может, Мусфира, обойдутся в школе без моего Равиля? До конца войны… Посудите сами — одна я…

— Одна! — Тетя Мусфира сурово сдвинула свои красивые брови, и будто бы черная тень на миг коснулась ее худого, с обострившимися скулами лица. — Нет, апа, много таких семей, как ваша… Вдовы, сироты, горе… сама знаешь! Всенародная война идет… Не будем поэтому жаловаться, апа. Всем трудно. Всей стране трудно. По возможности подсобим тебе… Если б твой муж погиб на фронте, то попросили б помощи вот у них… в роно. — Она кивнула в сторону мужчины с костылями. — В роно есть фонд для детей погибших солдат. Но… ничего! Как-нибудь через колхоз организуем… не оставим. Только мальчик пусть учится!

— Война… Скоро вот победим… — подала голос молчавшая до сих пор Мадина-апа, — а школьные знания понадобятся Равилю на всю жизнь!

Не могу утверждать, уговоры ли подействовали на мою маму, или, может, только самые последние строгие фразы тети Мусфиры… Заканчивая беседу, тетя Мусфира, для убедительности постукивая ладонью по краю стола, сказала:

— Кроме всего, не забывай, апа, о такой вещи, как закон, потому что тех, кто не хочет понимать простых, от души слов, можно заставить слушаться по нормам закона… А закон требует, чтоб Равиль учился!

При упоминании слова «закон» мама испуганно отозвалась:

— Тогда уж чего… тогда пускай идет в школу. Я как-нибудь… а он пойдет!

А я радовался и страдал.

Школа притягивала — маму жалко было.

Снова Мадина-апа…

Отстал я в занятиях от своих одноклассников. И вроде б даже робость появилась, а с ней — сомнение: нужно ль теперь, на самом деле, в школу идти? Буду сидеть на уроках пень пнем…

То школа чуть ли не каждый день во сне мерещилась, а сказали: «Иди, учись!» — первоначальная радость быстро угасла, поутру собирался на уроки неохотно. Встал перед глазами ток — с гудящей молотилкой, желтыми снопами вокруг нее; словно бы издали донесся подбадривающий голос деда Хабира; увидел я своих лошадей… И поманил бы сейчас кто-нибудь туда, позвал бы, окликнув в окошко, не дождались бы меня в школе!

Так противоречива бывает человеческая душа: рвется к цели, а когда цель уже близка, достижима — начинает оглядываться на старое, жалея о нем… Сила привычки!

Но никто в окно не постучал, не окликнул, а мама была уже на работе, и я, потуже запахнув свою черную шинель, поплелся по чавкавшей под ногами грязи к школьному дому. Догоняли ребята, хлопали по плечу, по спине:

— И ты, Равиль, надумал учиться? А мы знаешь чего сейчас проходим?..

Хвалились! Этой своей похвальбой еще больше тоску на меня нагоняли…

Мадина-апа, как только вошла в класс и поздоровалась, проверила по списку, кто отсутствует.

Моя фамилия в списке не значилась, и Мадина-апа, хотя, конечно, видела меня, ни слова не сказала…

И на первом уроке, и на следующем будто бы нарочно не замечала, что я присутствую в классе… Может, обиделась, что, бросая школу, накануне ничего не сказал ей об этом, не поговорил, не посоветовался? Не зашел ни разу к ней… Поэтому?

Уж она-то всегда была внимательна ко мне и на уроках спрашивала чаще, чем других, — нравилось ей, как я отвечаю… Насиха-жинги попробовала оторвать меня от школы — она тут же вступилась, защитила. И вчера, конечно, тетя Мусфира с заведующим роно приезжали по ее вызову. Откуда б они еще узнали, что я не посещаю занятий? От нее, от учительницы… Она беспокоится.

А сейчас…

Если впрямь сердится, поругала б, что ли! Все легче было бы… А так… можно подумать, не живой человек — всего лишь какая-то букашка перед ней… Еще вчера чуть ли не самый лучший ученик, а сегодня уже никто! Справедливо? Пусть все равно ей, есть ли у меня карандаш и ручка, на чем писать буду, но ведь можно, прохаживаясь по ряду, хотя бы раз остановиться возле, сказать: «Пришел, Равиль?» — или еще что-нибудь сказать?

Но нет… Столько не был и — пустое место я!

Всякие тревожные мысли лезли в голову. Неужели Мадина-апа разлюбила меня? И разве смогу я наверстать упущенное? Вон уже ребята какие задачи разбирают — ничего в них понять не могу!.. Никому не нужный, проторчу в классе зиму — и оставит Мадина-апа во второгодниках, как неуспевающего, самого тупого!..

Ожесточаясь, решил: если Мадина-апа до конца всех уроков не скажет мне ни словечка — не только больше не приду сюда, даже издали не взгляну на школу!

И она не сказала…

Собрав сумку, я вместе со всеми пошел к выходу, вернее, ребята бежали, толкались, задевая друг дружку, а я именно шел… Обиженный, гордый, зная, что ухожу насовсем!

И вдруг услышал:

— Ты останься пока, Нажмутдинов.

Значит, все-таки не забывала обо мне!..

Но зачем оставляет? Ругать будет иль хочет дополнительно позаниматься со мной? Лишь бы ненадолго задержала: кишка у кишки есть просит — так голоден… Наш обычный утренний завтрак с мамой — картошка. Живот вроде бы набьешь, а сытости — на час!

И все же хорошо, что Мадина-апа обратила на меня внимание: будто тяжесть какую свалил с плеч… Но окликнула не по имени, как всегда бывало, — по фамилии. Сердится — точно!

Пока я размышлял так, Мадина-апа складывала в портфель книги и тетради и вдруг, подняв голову от стола, с привычной для меня ласковостью спросила:

— Проголодался, Равиль?

Может, по моему лицу это увидела? Может, и другое заметила: что я, обидевшись на нее, решил навсегда оставить школу?

И чтобы ввести проницательную Мадину-апа в заблуждение, я возразил:

— Нет, не хочу есть!

— Да-а? — вроде б даже удивилась она. — Что ж, тогда, Равиль, побеседуем…

Она присела ко мне на парту и стала говорить о том, как много мною пропущено уроков — сравняться с одноклассниками будет непросто, без дополнительных занятий не обойтись, одному не справиться…

— Поэтому, — заключила Мадина-апа, — придется тебе, Равиль, каждый день после обеда приходить ко мне домой…

— Нет-нет, — замотал я головой, — не смогу. Дома у нас столько работы — мама не позволит… И так ведь еле-еле согласилась! А тут до обеда в школе, да еще после обеда… целый день!

Про себя же подумал: не сегодня-завтра снег ляжет — и на