За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— А зачем тебе, моя красавица, паспорт? Зачем бежать в какие-то далекие чужие края? Лучше меня мужа себе не сыщешь! Повезу-ка я тебя прямо к себе домой…

Вроде бы полушутя затеялось, а получилось всерьез!

Побывала Насиха в доме у моего дяди и… согласилась стать его женой. Как он уговорил — лишь они вдвоем знают. Но главное: сначала согласилась Насиха, а потом уж ее родители узнали, что она, можно считать, замужем… Люди удивлялись такому легкому началу семейной жизни, а вместе с тем завидовали: оба молодые, приглядные, сильные — как раз вместе быть!

Но о прошлом все к слову, а сейчас речь о настоящем. Жинги, ушедшая в свою деревню на три-четыре дня, не вернулась и через неделю. Нам-то с мамой что? Особых забот дом жинги не требовал. Пусть, думали, отдыхает себе у отца с матерью! Корова ее давно продана, овцы зарезаны, всей живности на дворе — драчливый одноглазый петух с обмороженным гребнем да три хохлатки при нем… Истопишь поутру печь, чтоб картошка в подполе не замерзла, стены не настыли, — и конец всем делам.

Но другая неделя пошла, а жинги не появлялась.

Мама тревожно обронила за завтраком:

— Не приведи бог, случилось что с нашей Насихой…

А вечером заглянула к нам на огонек мать моего умершего друга Минниахмета, и хоть разговор женщин шел тихо, полушепотом, уловил я кое-что из слов соседки. И немало!

Качая головой, говорила она:

— Неспроста это, Магсума, нет, что невестка твоя так долго гостит у своих… Что-то не так! За последнее время вроде б пополнела она… не примечала? Наверно, поехала в Баткаклы, чтоб к приезду Искандера похудеть… Там, в Баткаклы, живет старуха, занимающаяся такими делами. Слух имеется, что Насиха уже пользовалась ее помощью… А дыма без огня не бывает! И разве живой, нормальный человек, какая-никакая хозяйка, да притом со дня на день ожидающая мужа, бросит на долгий срок свой дом? Да еще завхуз она… Неладно, ох, неладно…

Но больше всех, казалось, был обеспокой затянувшимся отсутствием жинги председатель — по три раза в день спрашивал у мамы:

— Не объявилась?.. Не слышно ничего?

Я полагал, что жинги нужна дяде Самату как помощник в колхозных делах по хозяйственной части, но, по словам мамы, причина была не в этом:

— Ключи-то она ему, сынок, от амбаров оставила! Из-за другого это он… Было б ему, кобелю, не совестно — сам бы, глядишь, сгонял на лошади в Баткаклы!

Но как я ни упрашивал маму, ничего не объяснила мне она. Отшучивалась невесело:

— Ребенок, который много знает, быстро старится.

Еще неделя минула — жинги не показывалась.

А по деревне уже в открытую говорили, что Насиха отправилась в Баткаклы не гостить, а «привести себя в порядок» к приезду с фронта мужа. Будто бы до сих пор такое сходило ей с рук, заканчивалось гладко. Но все до поры до времени, как в той пословице: «Шел в баню на своих ногах, а из бани повезли на санях!»

По-разному, в общем, болтали о жинги. Я мало что понимал из недомолвок и намеков, но уже не сомневался: с жинги в Беткаклы приключилась какая-то беда… Иначе действительно не бросила б она надолго не только дом — ответственную должность свою. Мама вздыхает: как можно было доверить ключи этому криворукому Самату?! Растащит колхозное добро — и свалит потом на жинги. Каждый день пьяный. А где ему на водку взять? Из колхоза сосет! Пятеро детей, жена захворала, на работу не выходит, а ребятишки сытые, выбегают на улицу с хлебом в руках… Не с неба же хлеб к ним в дом падает!

Гадали мы, терзаясь неизвестностью, мама собралась уж было идти в Баткаклы, хотя путь туда неблизкий, особенно по зимнему времени, но на девятнадцатый день, как жинги исчезла, у нас в доме неожиданно появился ее отец.

До этого не раз видел я его, нашего свата, и оставался он в памяти хоть пожилым, с седыми висками мужчиной, но крепким, кряжистым по виду, острословом и шутником к тому же, а большие, как у дочери, глаза делали его изрытое рябинами лицо по-своему выразительным, даже привлекательным. Или просто веселый, неунывающий характер так красил этого человека?

Сейчас же он словно бы перенес тяжкую болезнь — она высушила его, убавила в росте, сгорбила, и в глазах был не прежний искрящийся свет, а пепел.

Мама, ответив на его невнятное приветствие, сразу почуяв беду, спросила, прижимая руки к груди:

— Иль несчастье, сват?

— Так, Магсума, — отозвался гость, не в силах сдержать слез, которые текли и застревали в глубоких рябинах на его щеках. — Хуже быть не может. Ты, видать, знаешь, зачем твоя невестка уходила из дома… признавалась она тебе?

— Да, говорила…

— Вчера после обеда умерла наша Насиха.

Теперь заплакала мама, а глядя на них, плачущих, я тоже не выдержал…

Немного успокоившись, сват рассказал, как было:

— Доверилась дочка этой знахарке, колдунье этой, Хуппинисе. Да ведь, подумать, не одна она — и другие к ней ходили… Та сделала, да чего-то не так. Привели Насиху от нее — и не встала она больше. Врач потом сказал: надо было сразу к нам, в больницу, спасли бы. Но боялась Насиха. За себя… и чтоб этой ведьме Хуппинисе плохо от властей не было — боялась… И вот сама такой молодой погибла, и Хуппинису сегодня утром забрали, увезли… Виновата, конечно, Насиха, не поберегла себя… оступилась… аллах рассудит… а нам-то тяжело, так тяжело — слов нет. Да еще как раз перед приездом с фронта любимого зятя Искандера… как ему в глаза поглядим?

Он замолчал и долго сидел, опустив седую голову на грудь, словно в забытьи.

Потом сказал нам, что приехал за некоторыми вещами Насихи, которые понадобятся для похорон, и предложил маме:

— Если хочешь проститься с ней, Магсума, поехали со мной. Хоронить будем у себя, в Баткаклы, там, где вся родня…

Мама быстро собралась в дорогу, отпросилась у председателя и уехала вместе со сватом. Я тоже порывался, но мама сказала:

— А кто за двумя домами приглядит? Переночуешь с Файрузой, она согласилась побыть у нас… я скоро!

И все же было горько, что не повидал жинги в последний раз. Хорошая ли, плохая была она — а все равно жена моего дяди, моя жинги… Что бы там ни было — навсегда она в памяти со своей красотой, молодостью, вспыльчивостью, переменчивым, как