За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— Хорошо… вас поняли, товарищ Мубинов, — ответила ему секретарь и обратилась ко всем: — Что ж, никаких вопросов не имеется, товарищи колхозники?

«Опять заберут деда Хабира, — подумал я, и слезы подступили к глазам. — Все боятся, а его заберут…»

И чем бы все могло закончиться — гадать не берусь, но тут, сгорбатившись, быстро прошел к столу дедушка Шайхи, бессменный наш прифермский сторож; и рта он еще не раскрыл, а дядя Самат снова съежился, испуганно заморгал своими совиными глазками.

— Не умею я говорить складно, сестричка, не взыщи, — сказал он секретарю райкома. — Вижу, что к такому ж старому, как я, человеку, Садыкову Хабиру, какие-то там эти… меры… да, меры принимать будут. За что, почему? Дескать, он председателя оговорил… Тогда вот что, сестричка, не одного Хабира — меня тоже с ним возьмите! Потому что ни в чем не солгал Садыков Хабир, и я принародно подтверждаю это. Нам, старикам, городить напраслину возраст не позволяет… и зачем? Не в председатели ж Садыков метит. Как с вилами да топором работал, так они при нем до смерти и останутся…

— Вы, товарищ, по существу дела…

— А я, сестричка, как раз по делу! Не без грехов наш председатель… Пьет! С женщинами путается. Ни для кого в деревне не секрет: завхуза Насиху, на которую бессовестно всю пропажу сваливает, он сам же, можно считать, к краю могилы подтолкнул… А что? Неправду разве говорю?

Зашумели женщины: «Так!.. Правильно!..» Секретарь райкома опять призвала к тишине, а дедушка Шайхи, долгим взглядом посмотрев на председателя, покачав со вздохом головой, сказал ему:

— Не сердись, Самат, но ты сам запутался, а норовишь затоптать сапогами честного человека… Почему должен страдать Садыков Хабир? Я молчал, а при такой несправедливости не могу молчать… Помнишь, Самат, как дней через десять после отъезда Насихи увез ты из амбара целый воз зерна? Ночью! Я остановил тебя, помнишь? Что ты мне тогда сказал? «Забудь, дядя Шайхи, и вообще: много будешь видеть — ослепнешь!» Вроде б пригрозил. И чужой человек был с тобой тогда, не из наших, лицо свое он от меня прятал… А утром пришел я с дежурства — у меня в доме мешок с зерном! Старуха говорит: Самат ночью завез, твой муж, дескать, об этом знает. Тот проклятый мешок и сейчас в чулане стоит, ни зернышка из него не тронуто. Вот как было…

— Это уже интересно, — проронил за столом мужчина в шинели, резким жестом оправляя на себе ремень. — Продолжай, продолжай, старина!

— Чего продолжать-то! — дедушка Шайхи рукой махнул. — Пятеро детей у Самата — потому молчал я, жалеючи… Не его — их, ребятишек. А он, гляжу, никого не жалеет… Сам я виноват, что тот мешок не отнес в колхозный амбар. Сразу, по горячке, как хотел, не отнес, а потом забоялся… Какого заслуживаю наказанья — судите! Народу признался, душу облегчил — теперь ничего не страшно… И жить-то осталось недолго. Однако завсегда правда должна сверху быть, а не кривда. Вот так!..

Несколько дней шла проверка, чуть ли не все жители деревни были опрошены: тому, в шинели, трое помощников помогали…

Над дядей Саматом вскоре состоялся суд, приговоривший его к лишению свободы… Дедушку Шайхи, сдавшего мешок с зерном, возили на заседание суда, слушали там и отпустили без наказания. Про деда Хабира и говорить нечего: разве была на нем какая вина?!

А председателем колхоза, прислушавшись к мнению всей деревни, выдвинули тетю Файрузу…

Всё впереди…

Март прошел, апрель уже — звонкоголосый, в журчанье ручьев — на дворе, а Искандер-абый почему-то не приезжает. Но ведь обещался, и всегда он был своему слову хозяин… Хоть бы еще письмо прислал! Гадаем с мамой, почему не едет, почему молчит, и ничего придумать не можем…

Снег толком еще не стаял, грязь по колено, а люди высыпали с лопатами на поле. И я со всеми. Лишь только кончатся уроки — сразу сюда… Ищем мерзлую картошку.

Повезет — целое ведро приношу; не заладится — каких-нибудь двадцать — тридцать гнилых клубней соберешь. И то доволен бываешь: не с пустыми руками…

Бегу с поля со своей добычей, а самому представляется: открою сейчас дверь — за нашим столом дядя Искандер сидит, пьет чай с мамой, а у самого вся грудь в орденах и медалях…

Но дядя заявился, когда уже устали ждать его, — неожиданно, как снег на голову, в ночь на седьмое мая.

Толкнул снаружи дверь — и остановился на пороге: в длинной шинели, фуражке, с чемоданом в руке, вещмешком за плечами…

— Здравствуйте… вот и я.

— Эх, каениш, каениш[6],— запричитала мама, и слезы хлынули из ее глаз. — Кому суждено — тот приедет! А мы уж веру потеряли… Живой, целехонький! Только вот с невесткой…

— Ладно, жинги, я уже все слышал, — подавленно вымолвил дядя, и на лице его проступило страдание. — Слышал, да… Мимо фермы шел — свет в окошке. Заглянул — дед Шайхи там. Рассказал он мне…

Не раздеваясь, Искандер-абый присел на скамью, склонил голову, сжав щеки руками, и долго молчал. Потом спросил:

— Ответь мне, жинги, когда это началось у них, у Насихи и Самата? Сразу, как уехал я, иль позже?..

— Нет, каениш, до получения известия о тебе блюла она себя, как надо… Ничего тут не могу сказать… царствие ей небесное! Хотя сама я на окопных работах была, но народ видел… бабы ж про все знают.

— А ты что ж, воротившись, неужели не предупреждала ее, не объяснила, что так неладно… а, жинги?

— Говорила, каениш, не раз говорила. Но знаешь же ее характер! Она ни мать, ни свекровь не послушала бы, а я кто ей? Один ответ был у нее: «Что хорошего осталось на этом свете для меня без Искандера? Отстаньте все, без вас тошно…»

Дядя Искандер, опять помолчав, раздумчиво произнес:

— Больно, конечно, жинги… душа горит. Однако, наверно как никто, Насиху понимаю. Не одна она виновата… Эх, эта война! Она нам жизнь надломила, исковеркала. Насмотрелся я, жинги! Сколько несчастных судеб… нет, видно, такой семьи, чтоб обошло ее горе, несчастье…

— А скажи, каениш… ты оттуда… когда ж кончится проклятущая война? Все жилы вытянула, слез не хватает. Когда же одолеем этого проклятого Гитлера?

— И сомненья быть не может! — мимолетное оживление высветлило сумрачное дядино лицо, разгладив на нем морщинки. — Разгромим фашистов, жинги. Теперь перевес на нашей стороне. Бьем