Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

руками: уж очень, дескать, в этой стране население хамоватое… После чего пришлось выслушивать причитания «бывшего» о том, что у него, бедняги, до неприличия маленькая и слабенькая охрана и что ему вовсе не предоставляют эфирного времени и газетной площади, а кое-куда и вовсе не пускают, а это — непорядок, нарушение прав человека, и что он в таком случае отказывается понимать, куда этот процесс идет, и что он недавно создал новый фонд в свою защиту от всяких хулиганствующих элементов, вроде этой вот… Арсюша безучастно слушал всхлипы бывшего владыки полумира и синхронно, где нужно, кивал головой, а из памяти не шла давешняя посетительница. Было, было в ней что-то, что тревожило Арсюшу…

* * *

Весь вечер промучился Арсюша с записанным на диктофон диалогом — писал и рвал, начинал и выбрасывал. Нельзя сказать, чтобы муки эти были приятны… Не выходило ничего путного, того, что имело шанс на «проходимость» в их газете, как принято было писать у них о тиране и как любил, чтобы писали, их главный редактор, милейший Варфоломей Венедиктович. «Журналист должен быть злым!» — не раз говаривал он, интеллигентно улыбаясь.

Поделился с мамой сомнениями и новостью. Она служила в свое время в «спецорганах» и была в подобных вопросах докой, спросил: не самозванка, не сумасшедшая ли эта старуха? Косенькие глаза мамы мило сощурились и стали похожи на лисьи. Она вынула изо рта мундштук и сказала, красиво грассируя:

— Я даже помню ее, сынок. Ничего особенного, обыкновенная простушка. И чего в ней нашли?.. Правда, у нее была удивительно легкая походка… Потом мальчика родила. На правой щеке — овальное родимое пятно. Почти как у тебя… О, какой поднялся переполох! Кое-кого убрали бесследно, кое-кого переместили. Ребенка, естественно, в детский дом, а маму — на лечение…

Арсюша заикнулся было об отце: кто он? Мама как всегда ловко ушла от разговора: все в свое время. Но человек — не простой… Больше он не стал копаться в себе — происхождение обязывало быть фаталистом, — решил: таков, стало быть, рок, такой, значит, фатум, и, отдавшись во власть провиденья, к утру накропал классический панегирик по всем правилам жанра. Получилось нечто необычное, давненько уж не писал Арсюша этак-то, думал, что уж и разучился, ан нет, могем еще! — смахивающее на то, что пописывал когда-то на заре своей журналистской карьеры, за что и бывал направляем на всевозможные слеты юных дарований. Вышло в лучших традициях соцреализма: со звучными и звонкими эпитетами, как у Твардовского («лиричнейшего»), с твердыми мускулистыми окончаниями, как у Пастернака («мужественного»), с чеканным ритмом, как у Стальского («мудрого акына»), с благородной яростью, как у Эренбурга («принципиальнейшего»). Перечитал и чуть слезу не пустил от умиления. Ай да Ястребовский, ай да сукин кот! Приволакивая ноги, подошел к дивану, стал раздеваться. На левой ягодице чернело большое родимое пятно…

Наутро, подписавшись одним из своих малоизвестных псевдонимов, Арсюша отправил рукопись в самую радикально-патриотическую газету. Напечатали через три-дня. На первой полосе, целый «подвал» дали. «Ее любил вождь!» — было название. Арсюша вырезал материал и спрятал в особую папочку, — мало ли…

Странно, эта старушка что-то перевернула в нем, — всплыло давно забытое, светлое и, как оказалось, сладкое. Стали вспоминаться отчего-то то пионерские походы по Кавказу, то комсомольские слеты в Крыму, то теплоходные круизы по Черному морю. Что-то в нем изменилось. Но что?.. Он теперь стал жалеть о некоторых уж больно «демократических» своих публикациях и все чаще со скепсисом посматривал на родословную, — может, снять? Или повесить рядом с гербовой бумагой из рисовой соломки дедов мандат, подписанный самим Троцким? Вроде как для контраста и хохмы…

И все время не покидало странное ощущение ожидания; Арсюша знал: кто-то обязательно должен появиться…

И однажды в его кабинет войдет незнакомый, но очень кого-то напоминающий мужчина, войдет легкой спортивной походкой и скажет: «Я пришел, чтобы сделать важное сообщение».

И на правой щеке у него будет большое родимое пятно.

НАШ САД

В клубе цветоводов проходил официальный визит Важного Лица.

Когда-то, на заре, как говорится, туманной юности, и у Важного Лица были потуги стать цветоводом, но выводимые васильки никуда не годились. И слава Богу. Не пришлось выращивать сорняки и влачить, как эти блаженные, полунищее-полуголодное существование. Ибо от прежнего лоска и респектабельности не осталось и следа. А когда-то… Ах, как бурлила ботаническая жизнь! Что за дискуссии, что за ристалища устраивались в клубе! Что за проблемы поднимались и обсуждались! Например, подбор мужских и женских плодоножек в соцветиях, количество фальшивых пестиков в бутоне, закономерности чередования глухих и звонких запахов в букетах. Особенно отличались несколько членов Союза Цветоводов, кстати, сами не очень-то преуспевшие на ниве собственно выведения и выращивания, но уж зато в теории могшие дать сто очков вперед любому признанному мэтру. Да, ребята знали в этом деле толк. Могли рассуждать о цветах до утра. И спорить до посинения. Особенно, если рядом стоял жбан свежего нектара. Громче всех и велеречивей распространялся о творческом порыве и вдохновении один маленький, сморщенный цветоводишко, вечно нанюхавшийся нектара, заикаясь и подсасывая вставные зубы, он в такие уносился дали, в такие залетал горнии выси, что оставалось лишь удивляться, что ж он сам-то в последние двадцать лет ничего не создал выдающегося, а то, что выводил раньше, так и цветами назвать трудно, то были простые лопухи, хоть автор и утверждал, что — особенные, призванные скрашивать наши язвы, выполнять санитарную функцию, а попросту — расти на помойках.

Кончались эти сборища коллективным дегустированием новых сортов нектара, что приносили благодарные начинающие цветоводы. «За Красоту!» — восклицали вдохновенно. «За Учеников!» — пророчески восклицал Лопуховед.

Веселое было времечко. И вот оно изменилось. Вдруг появились цветы заморские, яркие, пахучие, с цепкой корневой системой, способной колоть даже гранит и из бетона выжимать влагу. Цветоводы всполошились: как допустили? Это не Красота, это — подделка. Только наша Красота спасет мир, только мы — настоящие. Но их продолжали игнорировать. Тогда они стали ныть. Ах, заламывали руки, настоящая Красота никому не нужна… все говорят о презренной пользе — но это же саморазрушение, деградация. Пока эти плакались, некоторые цветоводы — о, ужас! о, позор! — стали продавать вдохновение, ударившись в выращивание картофеля и подсолнечника. Оправдывали свое отступничество тем, что-де и картофель, и подсолнечник — прежде всего цветы, и было время, когда их культивировали на королевских клумбах. Только кого они пытались обмануть, презренные предатели?!

Особенно ярым обличителем был сам президент клуба цветоводов —